В полуподвальных окнах нашего дома прятались мрак и тайна. Окна были неимоверно пыльные. Чтобы заглянуть в них, требовалось долго протирать пальцем дырку. Там были странные длинные полки со свешивающимся тряпьем разного вида, которое гнило годами. Мы с Рыжанской вечно клянчили у прохожих деньги: предметом нашего вожделения был стакан газировки, стоящий 40 копеек. Родители денег нам не давали. Набрав подходящую сумму, мы мчались к газировщицам и, задыхаясь, пили колючую розовую жидкость. Рядом плясал дурачок Яша — он всегда плясал за стакан газировки. Когда он не хотел пить, то бегал по нашему двору, изображая паровоз или трамвай, громко трезвонил и пыхтел.
Часто мы болтались возле выхода из метро. Однажды к нам подплыл замусоленный тип в сером плаще и в элегантной серой шляпе с черной лентой. Подобострастно усмехаясь, он глядел, как мы скакали на одной ноге. Изысканное бледное лицо изгибалось влево и вправо. Нос у него был тонкий, с нежной горбинкой, хрящеватый, породистый, как у Барро. Он долго и странно морщился, извивался, ежился, всем своим видом изображая радостное оживление при виде нашей детской радости.
«Девочки, — сказал он. — Какие вы милые. У меня тоже есть дочурка. Ниночка. Славная такая».
Он снова поежился, распрямился, скукожился, изогнулся, переступил ногами в мешковатых, полосатых брюках.
— Вы хорошие девчурки, — снова сказал он с притворной непринужденностью. — А у меня знаете, что есть?
Мы удивленно посмотрели друг на друга. Нас в нашей детской надменности не интересовало, что есть у этого ничтожного, похожего на мусор человека.
— А у меня есть одна маленькая штучка, — сказал он, блудливо улыбаясь. — Показать? Она у меня вот тут. — Он показал на ширинку. — Пойдемте в подъезд, я вам ее покажу.
Идти в подъезд мы отказались. Но какое-то колкое чувство гадливого любопытства заставило меня взглянуть на него повнимательней. Он трепетно задрожал.
— Вот ты, девуленька, — сказал он. — Сколько тебе годков?
— Девять.
— И моей дочурке девять, — обрадовался он. — Тамарочкою звать. Она очень любит лежать у меня в постельке голенькая. Она без рубашечки любит спать. Ой, у нее такая фигурка ладненькая! Она меня очень любит, моя малышка. Всегда говорит: «Папочка, можно я поиграю твоей штучкой? У тебя такая штучка хорошая. Так мне нравится. Папочка, откуда у тебя такая штучка?» А я говорю: «Вот вырастешь — узнаешь, дочка. В школе расскажут». А вы в каком классе учитесь, девочки?
— В третьем.
— А вам еще не рассказывали, какая у дяденек бывает штучка? Моя дочка всегда мне говорит: «Папулечка, какой ты хороший и какая у тебя штучка замечательная!»
Тут он опять странно изогнулся, как-то витиевато взглянул вбок и неожиданно бодро воскликнул: «А, девочки? Пойдемте, покажу!»
Все это было ново и пахло неизведанной гадостью. Я мигнула Рыжанской: вот, мол, псих. Мы обе захихикали и хотели уйти, но он сказал: «Ой, не уходите, у меня леденец есть». Он вынул из кармана брюк грязный, с прилипшими крошками зеленый леденец, подобострастно протянул его Рыжанской. Та гордо отвернулась. Он отвел нас на скамейку и погладил Рыжанскую по колену. Она покраснела.
Мы с Рыжанской были испорченные девчонки. Фрейд удавился бы от счастья, познакомившись с нами. В уборную нашей тринадцатой квартиры мы ходили только вдвоем. Уборная была крупная, по стенам развешаны ржавые жестяные корыта, велосипеды и половые тряпки. Одна из нас влезала с ногами на унитаз, а другая клала бумажку на пол. И мы принимались сладострастно какать, причем сидящая наверху ощущала себя царицей, издающей царские указы, а какающая на бумажку снизу вожделенно разглядывала вылезающие из отверстия подруги длинные коричневые колбаски.
Сейчас Рыжанская работает главным администратором гостиницы «Восток». Ее невинные анальные увлечения давно сменились нормальной семейной жизнью. У нее муж — кандидат наук, и шибздоватый, как она, сын. Недавно она позвонила мне с просьбой выслушать стихи сына. Она сказала, что не знает, как к этому относиться. Стихи звучали так:
Провалитесь вы, суки проклятые,
Что вы лезете, гады, ко мне?!
Отъебитесь вы, морды пархатые!
Оцените свободу во мне!
Я свободная, вольная птица!
Отродья сионистские отвалите от меня!
Я хочу навеки так забыться,
Я хочу забвенья и огня!
Рыжанская спрашивала, не замечаю ли я в этой херовине искры Божией? Сын ее пронзительно визжал в телефонной трубке: «Положи трубку, падло!»
Рыжанская в детстве отличалась маленьким ростом. Постоянно у нее пахло изо рта. Когда она ходила, внутри нее что-то скрипело и булькало. Над верхней губою у нее росли черные усики, она была глупа и смешлива. Я муштровала ее, как майор новобранца. Меня не устраивало в ней все. Вплоть до резкого запаха ее кожи. Одно в ней меня удовлетворяло: преданность, беззаветная преданность.
Помню, еще в детском саду, выедая сердцевину из семечек, я коварно наполняла пустую семечку какой-нибудь дворовой грязью, склеивала скорлупку и миролюбиво предлагала ей погрызть семечек. Рыжанская брала их, плевалась, харкала, но никогда не ругалась, а всегда глупо хихикала и преданно радовалась каверзе. В хоре я всегда щипала ее сзади, и, когда она вскрикивала и фальшивила, воспитательница гневно обваливалась на нее, а Рыжанская ныла и пукала от страха. За что она меня любила — неясно.
Однажды я повела в туалет своего соседа Сережу Сарманова, семилетнего дурачка с длинной мочкой в ухе, но его мать Марь Иванна перехватила нас у туалета. Долго и удивленно срамила меня, все ж таки я была дочкой доктора, доцента, без пяти минут профессора, и она никак не ожидала от меня подобной гнусности. А я всего-навсего хотела посмотреть, как писает ее сын. Жора Акопян подарил мне зеркальце. Дешевенькое, позолоченное, на ручке. На обратной стороне был масляной краской нарисован вид Кавказа: кусок моря, кипарисы, и написано: «Кавказ». Более пошлого сооружения не видывал свет. В мою голову впервые закралось сомнение в том, что Жора — это бог. Что он умен как никто, умен и красив. В Адлерском санатории я писала ему письма: «Дорогой мой Жора! Мы с мамой отдыхаем хорошо. Тут есть море. На берегу есть пальмы. Вчера мы ходили на рынок и купили айву. В нашей палате 7 человек. Мы любим смотреть на закат. Не грусти, я часто купаюсь, но не забываю тебя, любимый. Ирок».
От него я получила: «Любимая!!! Я тебя люблю. Я все время скучаю за тобой. Я купил тебе красивое зеркальце, чтобы ты отражала в нем свою красоту. Часто я гуляю, где мы гуляли с тобой, и у меня болит живот на берегу Яузы от тоски и любви к тебе. Мы выиграли по тиражу 150 рублей. Тетя Анаит очень рада. А я знаю, деньги — ничто. На них не купишь ни молодости, ни красоты. Ты очень красивая. Я очень страдаю, когда тебя нет рядом со мной. Я думаю о тебе. Скоро нас пошлют на практику. Любимая, твои глаза синее моря! Твой Жорик».
Моя матушка пользовалась большим успехом в доме отдыха. Она всегда пользовалась успехом в обществе, хотя я постоянно сгорала от стыда за нее. Мне казалось, что моя мать — верх несовершенства. Она громко чавкала, некрасиво двигалась и не по делу хохотала. Я беспрерывно осыпала ее зудящими замечаниями. Однако окружающие ее очень любили и вовсе не замечали всех этих недостатков. Они считали ее умной, рассудительной и со вкусом одетой. Моя мама ходила в сером костюме, сшитом в ателье, голубом берете, чуть сдвинутом набок, в крепдешиновой (в горох) кофточке и была, как я понимаю сейчас, действительно очень мила. Жили мы в 16 метрах, в длинной полутемной комнате, в большой многосемейной квартире. Отец писал докторскую диссертацию. Брат лепил портреты и барельефы, изображающие сильных мужчин с выпуклыми бицепсами, я училась в музыкальной школе и тренькала на отвратном инструменте «Красная заря», полностью отшибавшем у меня и музыкальный слух, и музыкальные способности. Какие-то пьесы Майкопара, инвенции Баха для начинающих школ и сонатины Черни. Комната была, как пенал, единственно, что из нее можно было бы сделать целых два пенала — пенал на пенале. Она была очень высокая, четыре с половиной метра. Посреди комнаты с потолка свешивалась люстра в стиле модерн с колпаком из разноцветных стекляшек, что составляло мою гордость и любование: можно было выключить свет настольной лампы, в темноте под потолком загорался таинственный разноцветный стеклянный шар.
