И вот наступает долгожданный вечер. Жаркое азиатское солнце льется в окна сакли. Ковер, новый, абсолютно новый ковер, огромный, семь на восемь — постелен на полу. Гости сидят, поджав под себя ноги! Пирогов курит глиняную трубочку. Его жена Матильда мешает палочкой рис в пиале. Настюша Вертенева порхает между гостями, ухаживая то за одним, то за другим. Пироги с рисом имеют гигантский успех. Маринованная рыбка также. Позвоночно-мелкотравчатое ползает по полу, весело играя с гостями. Оно помахивает прозрачным хвостиком, к кончику которого подвешен серебряный колокольчик — тринь-дринь-дринь — раздается нежный звон. Одноклеточное лукаво улыбается розовым ротиком. Володя доволен. Сбылась мечта его жизни — ожила мелкая, ползучая тварь. Он почесывает макушку, как делал его папа, как делал его дедушка, как делал его прадедушка. Он дергает себя за кончик носа, он в восхищении глядит на свою жену Вареньку. «Варенька, пойди-ка сюда! Ты глянь-ка, глянь, что выделывает, бестия! Как живая! Можешь потрогать даже. Чувствуешь, какая у нее шелковая спинка? Осторожно, укусит. Ох, с этими тварюшками особый подход нужен! Одна меня искусала во время опытов. Вот посмотри. До сих пор кровь сочится из пальца». Володя поднимает палец. На нем следы укуса неизвестных миру зубов. Из них сочится голубоватая Володина кровь. Подлетает муха, садится, пробует, улетает. Гости налегают на пироги. Армянского лаваша уже нет. Ваза с винегретом стоит наполовину пустая. Шампанское выпито. Вертенев засыпает на своем табурете. В кресле притулился старичок Мелко-бравов. Варвара Осиповна Вертенева, тяжелая, грузная женщина, с вязанием в руках, задумчиво смотрит в камин. Ее собака Джон лежит возле ее парализованных ног. «Джон, а ты помнишь?» Джон смотрит понимающе, он все помнит. Огонь в камине лижет толстые поленья. В комнате жарко натоплено. Полумрак. Когда глядишь в огонь, то поневоле приходится вспоминать: солнечная сакля, Настенька, порхающая Верочка, легкобровая Тамара. Как давно это было! Как давно! Химия, господа, далеко ушла вперед. Куда там, мелкотравчатые-пузырчатые! Сейчас ползают даже трактора. Если вы хотите оживить мертвеца, то вам это легко удастся. Вы идете со своим знакомым мертвецом в мастерскую по оживлению трупов, вы заходите, выписываете квитанцию, кладете мертвеца на тахту, покрытую серой парусиной, подкладываете ему под голову мешочек, выходите из комнаты, далее маэстро быстро делает свое тонкое дело, и через пять минут вы обнимаетесь с дорогим вашему сердцу мертвецом. Да, господа. Это двадцать первый век, что вы хотите? Время идет вперед. Лампочки разноцветные висят на елках. Новый год все тот же, елочки все те же — общипанные, обдрипанные, рубль пятьдесят — тридцать сантиметров, рубль восемьдесят — сорок пять сантиметров, два пятьдесят — метр. Да что такое человеческое устройство? Что за чудо такое, что за комнатка такая помещается за стенкой лба? И комнатки-то никакой нету, а набито там много всякой трухи, всяких непонятных, непонятных совершенно вещей. Да, — мозг, какие-то трубочки, палочки, какие-то капиллярчики, сосудики, сосудики, сосудики, а в них и ум, и достоинство, и честь, и слава, и героизм, и мужество, и в них, страшно сказать, Бог! Да, господа. Как странно мы перетекаем друг в друга. Дети перетекают в родителей, родители перетекают в детей… Вернее, дети никогда не перетекают в родителей — родители перетекают в детей, перетекают, перетекают, перетекают… Как речки, как ручейки.

— Надюшенька, кто вам дал рецепт этого изумительного салата?

— Ха-ха-ха, вы же и дали, Валентин Петрович.

— Да что вы, вот не помню. Какой прекрасный салат! Так бы и ел весь вечер, остановиться не могу.

— Вот и ешьте, Валентин Петрович, кто же вам мешает? Я сейчас еще подложу. Да подождите, ведь еще горячее будет. Нет, нет, нет, больше салат не ешьте. Сейчас будет гусь, господа, гусь.

— Гусь! Гусь! Гусь! Неужели с яблоками?

— Да, господа. Гусь, господа. С печеными яблоками.

— Ура! Ура! А винца?

— И винцо будет, господа. А как же? С корицей.

— С корицей? Какое счастье! С корицей это нам неизвестно, с корицей мы еще не пробовали. Вот с лимонными корочками водочку — да.

— Да, знаете, настоять еще можно с шишечками такими, можжевеловыми.

— Ой, а я пил, знаете, у моего двоюродного брата, его теща накидала в бутылку ну столько всякой ерунды. Я так смеялся!

— Расскажи, расскажи, Володя, что там, что там было? Небось не ерунда, а сущий цимес, как евреи говорят.

— Ой, не могу! Да, сущий цимес, сущий! Знаете, что там было, вы не поверите: десяток пуговиц, таких пластмассовых, в четыре дырочки, какой-то проводок, знаете, кажется телефонный шнур, на кусочки нарезанный. Там, по-моему, еще какая-то орденская планка была, да, господа, ну это просто смех и грех, орденская планка, знаете, такая щипчиками так раскаряканная такая. Просто удивительно! Вообще-то я нахожу, что это надругательство над святыней. Я считаю, это нехорошо.

— Да бросьте вы, бросьте!

— Ну что бросьте, что бросьте?! Можете как угодно ругать власть, но я считаю, что это цинично.

— Володя, ну, знаете, в наше время никто уж так не говорит.

— Что значит «не говорит»?! Власть, которая вас кормит, поит и содержит, и надругаться!.. Так над ней ругаться, так изгаляться, как делают нынешние современные молодые люди, нет, нет, господа, я с этим не согласен, и орденские планки в бутылки я бы кидать не стал, я бы таких молодчиков, знаете, покидал куда следует, это да!

— Вообще-то вы правы, Володя, — задумчиво протянула Верочка, поднимая свои тонкие-тонкие задумчивые брови и хмуря нежно-бледное лицо. — Вообще-то вы правы, Володя. Вы всегда удивляли меня своей интуицией.

— Ну уж что-что, а интуицией меня Бог не обидел, — довольно проговорил Владимир Павлович.

— Да, интуиция, знаете, вещь редкая в наше время.

— Редкая, редкая, — заголосили гости. — Редкая в наше время вещь — интуиция.

— Да, на рынке интуицию не купишь. Знаете, вот еще в 1960-е годы, когда мы участвовали в спиритических сеансах, очень модно было, знаете ли, масса по Москве было кружков, да салонов, салончиков, где, знаете, крутили тарелочки, столики подпрыгивали, и вот мы там задавали всякие вопросы духам, и мы спросили одного духа, что такое интуиция? И знаете, что он нам ответил? Он сказал на букву «жэ».

— Как на букву «жэ»?

— Вот так, на букву «жэ».

— А что он сказал на букву «жэ»? Жизнь? Интуиция — это жизнь?

— Нет. Я не могу вам передать этого грубого, бранного слова на букву «жэ». Да. По-моему, это был не дух, по-моему, тарелочку дергала рука моего соседа, да, и он, сосед, он и выразился на букву «жэ».

— Слава Богу, не на другую букву, — засмеялась Верочка, и все гости засмеялись: — Слава Богу, не на другую букву! Не предавайте большого значения. Не огорчайтесь.

— Да, это было в шестидесятые годы, в наше время таких грубых и беспардонных личностей уже нет, уже нет… Да-а-а-а, уже нет таких прекрасных людей в наше время! В наше время уже все не то. В наше время не боги горшки обжигают, в наше время построены крытые стеклянные рынки, а раньше разве они были, разве были крытые рынки? Что вы, семечками торговали прямо на улице! Страшно сказать, люди ели соленые огурцы, а сейчас каждый дурак знает, что соленые огурцы вредны для здоровья и что надо есть только толченые сухари, вареную свеклу и моченую брынзу.

— А как же наш, как же наш винегрет, как же наш лаваш? Как же наш, как же наш, как же наш, как же наш.

— Как же ваш? Да, как же ваш? Никак же ваш — в рот возьмешь и прожевашь, а не возьмешь — не прожевашь, кто смел, тот и съел, каля-маля купил коня, денег нет, а жрать охота.

— Да, — сказала Софья Абрамовна Позолота. — Не те нынче времена.

И вот протянувши дрожащие руки и приложив кончики трепещущих пальцев к ободку, который находился на обратной стороне тарелочки, мы, зачарованно глядя на белеющий абрис фарфорового строения, обратив наши взгляды в центр круглого стола, вперясь в тарелочку и ощущая задницами, как сиденье под нами упруго, вперясь в центр стола, и волосы шевелятся от испуга… Ууууууу — что-то сейчас будет. Ууууууууууу, дух влетит, дух, страшный дух, ужасный дух!