— Что спросим-то? — говорит кто-то. — Кого вызовем-то?

— Вызовем? Сталина, — проносится шепот.

— Ой, Сталина, девочки! Давайте, давайте Сталина!

— А как, как вызывать-то?

— А надо так сказать: вызываем дух товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

И кто-то сказал так замирающим от волнения шепотом. И блюдце вздрогнуло. И поползло.

— Чего надо? — услышали все зловещий, мрачный голос с грузинским акцентом.

— Товарищ Сталин, вы большой ученый, — сказал кто-то.

— ПОШЕЛ НА ХУЙ! — был ответ с грузинским акцентом. — ЧЕГО НАДОТЬ, ГОВОРЮ?

— Товарищ Сталин, почем редька в раю?

— СУ-КА! — раздалось с грузинским акцентом. — ПОШЕЛ В ПП…

Да. Трясясь и белея, но не спуская пальцев с блюдца, все приподнялись с сидений, все переглядывались, пальцы приклеились к блюдцу, отодрать было невозможно, все стряхивали с себя это налипшее блюдце, волосы поднялись дыбом от ужаса, — ах, рты исказились зловещими, кошмарными гримасами!

— Товарищ Сталин, мы больше не будем, — сказал кто-то.

— ТО-ТО ЖЕ! — раздалось мрачно. И тут же блюдце отклеилось от пальцев, упало и разбилось! И тут же в комнату вбежал огромный черный кот с красным бантом, он вскочил на стол, прямо в середину стола, и стал пожирать эти сияющие, ослепительные черепки. Оглушительный мерзкий стеклянный хруст раздавался в комнате. Упали часы и разбились.

Вы любите стихи? Да, мы тоже любим стихи. Любимое мое стихотворение:

Каля-маля купил коня.

Денег нет, а жрать охота.

А вы любите Борхеса? Борхес? Кто это, Борхес? Бо-орхес, да его вся Москва уже прочла. О чем же пишет ваш Борхес? О-о, наш Борхес — интеллектуал. Дурак его не поймет, он очень сложный писатель. Он, знаете, пишет все в форме эссе.

— В форме эссе? Не хотите ли гляссе?

— Да, в форме эссе, а также в форме притчи, а также в форме рассказа. А также в форме новеллы, а также в форме драмы. Словом, это замечательный писатель. Он все пишет и пишет, он такой уже, знаете, старый человек, он плохо видит, он просто-таки слепой, и на черта все он пишет и пишет, денег у него нет, что ли? Непонятно, графоман он. Много авторучек у него, наверно. Непонятно, откуда такая страсть, такая безумная страсть.

Он разводит петухов. Любимый его петух — Борька, бойцовый петух, отважный петух.

— Ну что вы все о Борхесе, ей Богу! Борхис, Борхис какой-то… У нас есть свои, хорошие русские писатели. Солоухин, например, Борис Василич.

— Ваш Солоухин, между прочим, жуткое говно. Я знаком с его женой Розой, он от нее ушел, ни копейки ей не оставил.

— Вот вранье! Эта Роза ваша сама жуткое говно. Она отняла у Бориса Петровича всю коллекцию икон. А икон у него, примерно, на три миллиона рублей.

— Да хватит вам! Неужели вам интересен какой-то Солоухин? Когда… Когда…

— Что когда?

— Когда…

— Что когда?

— Когда…

— Что когда?!

— Когда… Мне плохо, господа. Звоните… звоните…

— Куда?

— Звоните, господа.

И вот все бросились звонить — звонили-звонили, звонили-звонили. И не дозвонились. А что произошло? Человек стал раскрываться, он стал медленно раскупориваться, как бутылка из-под шампанского, он стал расцветать, как цветочный бутон. О-о-о-ооо-оо, раскрывается человек, раскрываются его руки, лепестки, голова, плечи, шея, раскрывается его живот, человек расцветает, он расходится, он расплывается, он раскрывается. Ох, какой аромат! Какой аромат! Цветет человеческое существо, наевшееся винегрета и лаваша! Какие дивные воспоминания проносятся в этом цветке! Какие подлинные буквы начертаны на каждой тычинке: Матильда, Грета, Бетховен, Шварцвальд, Розалия Эммануиловна Криг! Наш герой родом из немцев. Его родители жили в Германии. Гейне, Шмей-не, Гете, Шмете. Питер Македонский, кажется, тоже немец? Нет, что вы, он был из Македонии, он был грек.

— Протяните мне кусочек поросеночка. Или маринованной рыбочки.

— Давайте я наложу вам. Что вам еще наложить?

— Наложите мне кильки в томате. А еще наложите шубу на вате. А еще наложите полную коробку новогодних игрушек: ручек, ножек и ушек. А еще положите в коробку ванильные сласти — люблю их до страсти.

Конец вечера.

И вот наступает конец вечера. Вечер был такой длинный, бесконечный. И вдруг подходит его конец. У него конец полосатый, как хвост у тигра. В его конце происходит вот что.

Все сидят довольные, наевшиеся, напившиеся, и вдруг вбегает Верочка. И Верочка бледна, как смерть, и у Верочки странно запачкано платье. И Верочка как-то странно неподвижно держится.

— Верочка, что такое с вами? Что торчит у вас за спиной?

Верочка поворачивается — в ее спине отчетливо видна рукоятка ножа. Верочка обливается кровью, падает на пол. Гости сбегаются к Верочке, наклоняются. Следом за Верочкой вбегает ее любовник Костя.

— Костя, зачем вы это сделали?

— Я не мог, я люблю ее! Она мне изменила.

Следом за Костей вбегает милиционер:

— Зачем вы это сделали?

— Я любил ее.

— Он любил ее. Она ему изменила. Присаживайтесь, товарищ милиционер. Выпьемте по стопочке.

Сегодняшний день был полон неожиданностей. В окно влетела огромная черно-синяя муха. На ее крыльях были развешаны гирлянды новогодней канители. Муха жужжала, прыгала, вращала глазами, вертела ногами, садилась на листья китайской розы, которая разместилась в кухне. Муха пела, муха трубно дудела, муха сучила маленькими грациозными ушками. Муха, это вы? Да, это я.

Мой сын Федор, наголо обритый, писал в кухне роман. Окно было раскрыто настежь. В окна лился запах левкоев. И резеды. Федор время от времени поднимал задумчивый взгляд, глядел в окно на грядки с капустой, вытирал со лба прозрачные капельки пота мятым клетчатым платком, поправлял пояс на животе (Федор плотно пообедал) и принимался снова строчить. Федор был графоман, он писал роман за романом, он писал новеллу за новеллой, стихотворение за стихотворением. Последнее его произведение было «Одноглазый капот».

О чем оно, было трудно судить. Это было авангардистское произведение. Кажется, речь шла о стройматериалах, о начальнике производства, об управдоме, о Раисе Михайловне, зубном технике Наппербауме и еще о какой-то прочей лабуде. Авангардизм этого романа выпирал из каждого его краешка. Строчки Федор писал не слева направо, а справа налево, и так их и надо было читать. То есть получалась полная ерунда, смысл уловить было трудно, потому что если прочесть справа налево слово «мел», то получится слово «лем», а если прочесть справа налево слово «творог», то какое слово получится? Даже трудно сообразить сразу. У Федора были белые зубы, его улыбка нравилась женщинам. Это был плотный, упитанный сангвиник с хорошо обтянутой брюками задницей. Он любил сидеть в полосатых креслах, положив ногу на ногу, любил вафельные пирожные, любил трюфеля, любил выпить чашечку компотцу из холодильника, словом, Федор был большой любитель жизни. Его лицо покрывало примерно с десяток маленьких нежных, аристократических родинок. Брови у Федора были, как вороново крыло. Они взлетали над его пристальными глазами так высоко, что, казалось, готовы были улететь со лба, но потом они прилетали, садились на переносицу, отдыхали, чесали лапки, клювики, ковыряли в носу.

— Федор, Федор, что ты там сидишь, иди к нам! — донеслось с теннисной площадки.

Вероника, помахивая ракеткой, звала его. Ах, уж эта Вероника — стройноногая, длинноспинная, коротковолосая, рыжекудрая! Ее золотые глаза неотступно, неотступно следовали за Федором. Она была поклонницей Федора Неониловича. Она любила его авангардистские романы. Ох уж эта проказница Вероника! Днем она играла в теннис, а ночью она занималась любовью с Федором Неонилычем в своей детской девичьей постельке. Федор влезал в окно, ибо родители строго следили за нравственностью Вероники, он закрывал окошко на шпингалет, подходил к спящей Веронике, толкал ее в смуглое плечо, покрывал поцелуями ее веснушчатую щеку…

1985–1986