Любите ли вы Брамса? Ах, мы так любим Брамса! Брамс такой красивый, толстый, в очках, с большой суковатой палкой, добрый человек, милостыньку подает, дома строит, дрова рубит. Любите ли вы Брамса? Ах, мы не любим Брамса. Ну за что же вы не любите Брамса? Брамс такой симпатичный, почтенный, с сединой. У него двое котят в доме живут. И семь кошек. Вы почему Брамса не любите? Мы не любим Брамса, потому что он вредный негодяй, потому что он мошенник и задира, потому что он алкаш и вертопрах. Вы не правы, он не вертопрах. Нет, мы правы, он плохой. Нет, вы не правы, он хороший. Брамс — чудесный, золотокудрявый, большеголовый, похож на мальчика из сказки о мальчике-с-пальчике. Он похож на мальчика-с-пальчика, Брамс, такой маленький, аккуратненький. Ну вообще-то мы тоже не любим Брамса. Мы предпочитаем Моцарта, с утра до ночи слушаем Моцарта. Моцарт-Моцарт, Моцарт-Моцарт, Моцарт и Сальери, или без Сальери, в основном один Моцарт. А Моцарта вы любите? Ну как же, конечно. Кто же не любит Моцарта, ведь Моцарт же — гений. И Пушкин был гений. И Лермонтов был гений. И Чехов.

Я, Борис Леонидыч Пастернак, великий русский поэт, вернее, советский. Родился в 1751 году в семье великого композитора Баха Иоганна Себастьяна… Но это слишком!

Я, Борис Леонидыч Пастернак, известный советский поэт, родился в тысяча девятьсот… примерно, втором году, в семье известного художника Пастернака, чьи картины висят в Третьяковской галерее. Несмотря на известность и признанность моего отца, мы жили очень скромно. Отец подрабатывал в мясной лавке, рубил мясо. Мать, мелкая советская служащая, инженер-экономист, работала на ткацкой фабрике. Брат мой окончил школу-семилетку с отличием и поступил в ФЗУ. Сам я трудился с детства. Я привык зарабатывать на пропитание собственным трудом. Я делал любую работу, которую мне предоставляла судьба. Я подметал пыльный двор храма Святого Владимира в Ленинских Горках, я печатал на машинке сборники стихотворений Симонова и Твардовского, я штамповал таблетки на фабрике медицинских изделий, торговал апельсинами, ездил в Тбилиси за зеленью, привозил зелень: кинзу и тархун, делил их на кучки и продавал на Тимирязевском и Коптевском рынках за 50 копеек кучку. На собранные деньги я издал сборники своих стихотворений, перечисленные выше. Советская власть одарила меня и моих детей, Лизу и Константина, всем, о чем мы могли только мечтать. Нам выстроили большой дом, для нас разбили большой сад, вырастили огород, на нашем огороде советская власть посадила репу, помидоры, капусту, в том числе брюссельскую и цветную. Морковь, огурцы. В саду у нас росли яблоки, сливы и груши. Еще у нас были цветы: флоксы, георгины. В общем-то, мы жили неплохо, но иногда приходилось мириться с тяжелыми обстоятельствами. Однажды заболела моя жена, у нее началось воспаление легких. Вызвать врача было не на что, и жена умерла. Остались двое сирот. Лизочка и Константин пошли работать. Они работали дворниками. Они хорошо умели орудовать метлой, потому что я приспособил их с детства к этому почетному и почтенному труду. Мы все втроем, бывало, подметали, и все втроем, бывало, напевали, мы пели песни, как синели дали, и мы, друзья, вовек не унывали. Хорошо подметать втроем спортивную площадку! Вокруг лавочки для зрителей, полощутся белые, зеленые, желтые флажки, бегают и тренируются спортсмены. Желающие отплясывают сногпагтаун. Здесь большое, ровное место для сногпагтауна. Мои дети тоже любят этот пикантный и замечательный танец. Чтобы отдохнуть и разрядиться после подметания тротуаров, они танцуют сногпагтаун.

Сногпагтаун, сногпагтаун, сногпагтаун, милый танец,

Милый танец, милый танец, милый танец, дорогой,

Дорогой наш, дорогой наш, дорогой наш сногпагтаун,

Мы лягнем тебя, лягнем тебя, лягнем тебя ногой.

Лизочка особенно красиво танцует. У нее чудесная фигурка, стройненькая, длинноногая. Моя Лизочка сероглазая, у нее прямой чудный носик. Она скоро выйдет замуж за своего брата Константина.

Да, моя жизнь была тяжела! Однажды я написал роман «Доктор Живаго» и за него получил Нобелевскую премию. Мне очень хотелось получить эти деньги, но мне их не дали. Я горевал, переживал и скончался где-то, примерно, на семьдесят третьем году моей жизни. Но меня все помнят, все знают и все ценят. Я почти что основоположник советской поэзии. На мне выросли многие известные поэты: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский и присутствующая здесь Ирина Пивоварова — яркая, сложная индивидуальность! Еще был поэт Осип Эмильич Мандельштам, он был моим другом, мы сиживали с ним в ресторане, на террасе, курили сигареты. Осип Емильич любил покушать, он был драчун и задира, он ходил в канотье, в полосатых брюках, с бутоньеркой в петлице. Его жена Наденька варила нам кофе, мы подметали вместе церковный двор. Мандельштам тоже был неплохим поэтом. Однажды он сочинил стихи:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Думается мне, это очень хорошие стихи. Стоит только вслушаться в эти музыкальные строки: «Я помню чудное мгновенье…» Кроме нас с Мандельштамом, в свое время была очень известна Марина Иванна Цветаева. Это была бурная особа, истеричная, взбалмошная. Она постоянно влюблялась — то в меня, то в Мандельштама, то снова в меня, то опять в Мандельштама. Она была высокая, статная, синеглазая женщина. Всегда ходила в босоножках, а иногда босиком. Она любила пироги с корицей, и часто моя мать жарила для нее специально пироги с корицей на подсолнечном масле.

Еще был поэт Эдуард Лимонов. Кроме него — известный советский поэт Бутербродский, который потом эмигрировал за границу. У этого известного эмигрантского поэта тоже есть неплохие стихи. У каждого поэта, надо сказать, иногда встречаются неплохие стихи. У Бутербродского их достаточно, даже предостаточно.

Печатные пряники

На печатном дворе

Напечатал я в инее, в серебре.

Припечатаю я свой поцелуй

И тебе принесу на алых губах.

Не моргни, прими его, мой друг,

А то розы увянут,

Увянут во сне.

Это стихотворение написано под влиянием японской поэзии. Вообще Бутербродский любит использовать восточные влияния в своих стихах. Одна поэма начинается у него так:

Пруд осенний, застывший.

На пруду лед, полосатый, неостывший.

На льду стоит дева, босая, прекрасная.

На деве — шлафрок, неоглядный, синеющий.

На шлафроке — цветок, желтый, как лютик,

На цветке — лепесток, горячий, как заходящий день.

По-моему, это тоже неплохие стихи.

Итак, здравствуйте, друзья. Продолжаем нашу летопись, продолжаем нашу жизнь, будьте здоровы, ле хаим! А жизнь продолжается. Пашенька передо мной в драных брюках мотается, он идет на кухню, берет яблоко и наслаждается. А я-то, обратите вниманье, я-то красива и богата, сижу без халата, в короткой ночной сорочке. Курочка ты моя, Ирочка ты моя, дурочка ты моя, радость ты моя, сладость ты моя, гадость ты моя, любимая ты моя, зримая ты моя, полузримая ты моя. И что ж ты так исхудала-то, девочка, дурочка? Ребрышки на тебе виднеются со всех сторон. Ножки твои — палочки, ручки твои — ниточки, дурочка ты дурочка, поправляйся скорей, жирней, молодей! А уж Новый год позади, господа! Уж как мы его отметили славно-то: сидели за овальным нашим столом и ругалися, ругалися друг с другом, с Игорем сопрягалися. Елочка стоит в ведре. Ведро голубое, елочка зеленая, обмотана шнурочком с разноцветными лампами. На елочке-сиротке клочки ватки. Сиротка ты, наша елочка! А хорошая такая, как из военного детства выскочила, дурочка-елочка. Пашенька пошел на кухню чистить морковь. Он будет сок мне делать, ибо жизнь пошла занятная, господа. Что мы имеем в этой жизни? Мы имеем в этой жизни полную картонную банку мела. Мы покупаем мел в аптеке. Аптекарши удивляются: куда вам столько мела? Говорим: нужно. Кроме мела, мы имеем бутылочки, а в бутылочках — травы. А вместе с травами маслице. А вместе с маслицем ложечки. А вместе с ложечками пальчики. А вместе с пальчиками нарывчики. А вместе с нарывчиками раночки. А вместе с раночками пластыречки. Ой, Игорь ноет, болят мои пальчики, ноют мои пластыречки! Уж как я устал, бедненький, изработался, исхудал, бедняжечка!