Как это много — мама и папа. Это самое многое, что может быть у человека, мама и папа, и брат, и все обедают, едят суп с клецками и картошку с котлетами, и пьют на третье компот, и это такое простое счастье — все вместе, и думаешь про себя: мы все вместе, мы все тут, как я всех люблю, хорошо бы так жить всю жизнь, не разлучаясь и друг друга не теряя. Но это все неправда, так не бывает. И ты знаешь это уже тогда. В далеком детстве. Я потеряла и отца, и мать, но возник мой сын, и возникли мои мужья — первый и чудовище-второй. Их давно предсказала мне по руке соратница по пантомиме Алка Коженкова. Она сказала: с первым ты будешь жить недолго, а со вторым долго. С первым я жила двенадцать лет, а со вторым живу уже лет восемь или девять. Четыре месяца назад мы с ним вдруг обвенчались, хотя перед этим формально развелись. Я уже несколько лет как просила его обвенчаться со мной, но он почему-то это сделал, только узнав о моей болезни. Мне давно уже говорил духовник, отец Герман: если ты будешь жить в невенчанном браке, то можешь заболеть. Так и случилось, мой муж крестился перед венчанием, но сделал это весьма формально. Вообще он чудовище, мой супруг. Какой-то компот из армянского деспота, пятимесячного младенца у сиськи и тончайшего, умнейшего человека, наделенного какими-то сложными телепатическими способностями, излучающимися из его рук и глаз. Он может быть очень добрым и мягким и жестоким и злым. Я не знаю второго такого странного субъекта. Я считаю, что моя жизнь с ним была почти целиком и полностью сплошным мучением, с редкими, но яркими проблесками счастья. Жизнь моя с первым мужем была куда более стабильна, понятна и тепла. По крайней мере первые девять лет. Не знаю, зачем я это говорю, никому это не интересно, это все такие частные дела: муж, муж… объелся груш. Кстати, эту пословицу я придумала. Теперь она давным-давно расползлась по стране. Но я думаю, всякая человеческая жизнь интересна. Не только жизнь великого человека. Я человек вовсе не великий, во мне нет никаких больших масштабов и грандиозных свершений. Ну и пусть. Мой сын со мной спорит, говорит: ничего подобного, ты — великий человек. А я маленькое, жалкое, хнычущее, страдающее существо. Я малодушна и пуглива, жизнь, как она есть, во всей ее полноте меня отталкивает. Я принимаю только ее хорошие стороны. И плохо справляюсь с плохими. От дурных людей я предпочитаю быть подальше. Я не хочу вступать с ними в спор или в драку. Это мне не по зубам.
Лет с восьми меня мучил один вопрос. Если грубо формулировать, он звучал так: где есть правда? Или: в чем есть правда? Меня томила какая-то постоянная загадка, особенно это свербящее душевное чувство усилилось в юности, мне хотелось жить, как надо жить, — не знаю, понятно ли это. Мне хотелось жить правильно. Но я не знала, как это правильно, и не знала, у кого спросить. Я видела, что у каждого человека, из тех, что меня окружали, своя правда. И, значит, надо было смириться с тысячью маленьких правд, ни одна из которых меня полностью не устраивала. Теперь я понимаю, что это было мечтание о Законе, о котором я и понятия не имела, что он дан людям. Ах, если бы с детства я знакома была бы с Законом. Что-то томило, никак не давало покоя… Я думала, хорошо бы нашелся какой-то мудрый старик, который обучал бы меня жизни. Я чувствовала, меня многому надо учить. Мои родители о самом главном со мной не говорили. Я думаю, что они и не задумывались с самом главном. Слово «Бог» полностью отсутствовало в лексиконе нашей семьи, да и вообще в окружающей меня жизни. О церкви, если и говорилось, то только с усмешкой. Лет в 17 я вдруг стала задумываться о том, не креститься ли мне. Тогда еще не было этой огромной волны моды, меня смущало одно: я — еврейка. Если бы в детстве у меня было религиозное еврейское воспитание, думаю, это было бы прекрасно. Но религиозного воспитания не было никакого. О синагоге я знала еще меньше, чем о церкви, церковь по крайней мере была под боком, полутемная, пахнущая ладаном, посверкивающая золотыми лампадами, играющая язычками свеч, влекшая, чуждая и недоступная. Почему я хотела креститься? Это трудно определить словами. Когда мы с Витей Пивоваровым поехали в Вилково, в медовый наш свадебный месяц, мы подружились там со священником староверской церкви, и он предложил нас крестить и обвенчать. «У тебя сразу пройдут твои головные боли. И спать станешь хорошо». Но мы с Витей только посмеивались. Мы ходили в гости к попу, ели жирную дунайскую селедочку и осетрину, и салат из свежих помидоров, с лучком, нарезанным продольно, залитый свежайшим растительным маслом, мы пили водочку из штофа и ели чудесный домашний мягкий белый хлеб. Но креститься не хотели. И венчаться тоже, дураки этакие. А в староверской церкви было так красиво! Сверху донизу она была увешана превосходными иконами южнорусской школы, очень, очень старыми. Звали священника Моисей Маркович, что очень не шло к его большому великорусскому лицу.
Вилково — местечко на Дунае, на границе с Румынией, где живут потомки бывших староверов. Некоторые из них сохранили свою веру до сих пор. В Вилково улиц нет, а есть узкие дощатые настильчики, а между ними течет в канавках зелено-коричневая дунайская вода, и каждая улица — это такая маленькая речка или ручей, и все они вытекают из Дуная. Удивительное местечко! По речкам ездят лодки с мальчишками, мальчишки удят рыбу. Оба берега соединяются круглыми мостками. Отец Моисей полюбил нас за что-то, может быть, за то, что мы скрашивали ему однообразное существование в прекрасном, но скушноватом Вилкове. Он даже приезжал к нам потом домой, шел по улице, запрятав косичку под шляпу, а сутану приподняв под плащом. Войдя в наш дом, он истово перекрестился перед иконами, развешанными по стенкам просто так, как предметы искусства. Мы скрыли от него наше еврейское происхождение и напрасно сделали — все было бы гораздо проще и лучше. Вообще с тех пор я знаю — никогда и ничего не надо скрывать. Потому что нету тайн в человеческой жизни, а если есть, то, как правило, они мелки, смешны и нелепы. Наверное, существуют тайны какого-то ужасного масштаба — один убил кого-нибудь и скрывает всю жизнь. Остальное все — мелочи. Хотя, впрочем, если один отобрал у другого все, что тот имел, и пустил его по миру, то это тоже убийство в некотором роде. Но об этом обычно все знают. В моей жизни нету тайн. Да и не скроешься перед Богом. Даже самую маленькую ложь я переносила с большим трудом, как булыжники таскала. В начале нашего знакомства с Касаткиным я наврала ему, что поступала на факультет журналистики, — и как потом я должна была думать об этом, оглядываться на это. Господи, какая ерунда! Честное слово, меня просто затравила эта моя маленькая врунливая попытка казаться более значительной, чем я есть. Странно, и ведь каждый, кто хочет, мог поступать на факультет журналистики.
Много желтых листьев. Восьмое сентября. С утра дождь идет. Я перебралась в другую комнатку. Тут деревянные стены крашены в буро-малиновую краску, над головой висит лампочка, крайне безвкусная, настенная. Это белый круглый колпак, металлическая изогнутая трубка. Кончающаяся лапкой, укрепленной на круглом металлическом блюдце. Сооруженьице в стиле сталинских времен. Все на даче крайне безвкусно и убого. Хотя хозяева — люди зажиточные. Комодик покрыт скатеркой: на желтом фоне, на ярко-желтом фоне бордовые огромные розы и зеленые листья. Маленький телевизор уныло смотрит в мир выжившим из ума экранчиком, распространенным в 1950-е годы. Только печка тут хороша. Белая русская печь встроена в стену, с железной дверцей и железной вьюшкой. Желтые кленовые листья. Только что мы с Пашей гуляли — и летел тополиный пух. Вот и лето прошло. Крыши домов мокрые. Люди заколотили дачи и уехали. Петухи на соседнем участке больше не орут. Четыре беленьких чистеньких петуха беспрерывно кукарекали весь август — что их, прирезали, что ли? Не взяли же их в Москву. Напротив меня на стене висит картинка в рамочке — дилетантское сооружение масляной краской: четыре березки в цвету, елочки, желтое поле с цветами. Все хорошо, господа. Стул предо мной. Очень напоминающий стул с Бауманской: большое квадратное деревянное сиденье. Обитое кнопками. Я, как корова, хожу на четвереньках.
