Павел Шимес с собакой, 1960-е годы.
Рисование старика в Карпатах, начало 1960-х годов.
С Пашей.
Автопортрет в зеркале, начало 1950-х годов.
Паша, 1970-е годы.
В наибольший восторг его приводят кильки в томатном соусе из-за их неслыханной дешевизны. А помнишь, Сашенька, когда от тебя ушла жена, сказала тебе по телефону, что ушла к Сергееву, другу Лёни? Нет, ты не можешь этого помнить, ты надрался мертвецки пьяным и лежал в своей комнате рядом с огромным дубовым столом, покрытым клеенкой в мелкий оранжевый цветочек. И ты плакал и звал: «Лёня, Лёнечка, где ты? Не покидай меня, я не хочу жить!» А Лёня посмеивался и говорил тебе: «Ну ничего, ничего. Вот я поеду в город, зайду в ЦДЛ и привезу чего-нибудь вкусненького». Лёня любил пить молоко. Он покупал в переделкинском магазине много молока, вставал раньше всех по утрам, когда все еще спали, ходил по кухне в темно-синей майке и вельветовых джинсах, приятный, плотный, загорелый, со слегка скошенной нервической кривоватой улыбкой, с оттопыренными ушами, которые вовсе не портили его наружности, и нервным тиком у глаза. Приезжая из Москвы, он был такой усталый, что сразу начинал вырезать маленькие распятия из дерева и вставлял их в скорлупу ореха. Уж на что я суеверна, а почему-то прошляпила — ведь он подарил мне маленькое распятие, весьма недоделанное, на черном деревянном кресте, вставленное в скорлупку грецкого ореха. Удивительно дружно мы жили. Днем каждый занимался своим, а вечером в кухне травили истории. Особенно отличался Лёнечка. Один его приятель-художник сидел в Ленинграде и рисовал с натуры. К нему приблизился старый еврей. Долго смотрел, а потом сказал: «Вы знаете, был такой художник Левитан?» — «Да, знаю». — «И неплохо зарабатывал, как вы думаете?» — «Думаю, неплохо». — «Да-а-а. А знаете, есть еще такой диктор — Левитан?» — «Да, знаю». — «И тот, наверное, неплохо зарабатывает, а?» — «Наверное, да». — «Вы знаете, я тоже Левитан. Но я не нашел себя в жизни».
Лёня писал и все никак не мог написать пьесу. Называлась она «Соседка». Про одну пожилую даму, которая сдавала ему комнату. И которая пыталась его соблазнить. Вообще Лёнечка автор детский. Жизнь у него не слишком тяжелая. Он пишет приятную детскую халтурку то в журнал «Пионер», то на телевидение, то в кукольный театр. Он мастер на все руки. Приятно, когда человек занимается таким делом. Пишет для детей что-то беззлобное и малозначительное. Переводит «Слово о полку Игореве» для детей, пишет инсценировки по сказке Горького «Воробьишко» и даже собирается пересказать для детей Евангелие. Хотя сам ни капли не верующий. Лёня — гурман жизни. Он развелся с женой и живет в тихом блаженстве. У него есть девушка, которая даже в постели величает его «Леонид Львович». Она полна преклонения перед Лёниным творчеством, мечтает выйти за него замуж и на его вопрос, что она будет делать, ласково и застенчиво отвечает: «Гулять с собачкой». Эта девушка удивительная. Она русская, но у нее совершенно еврейское лицо. Длинный нос, удлиненные глаза и печальная улыбка. Она так влюблена в Лёнечку, что постоянно грустит. Или только прикидывается, кто ее знает.
Поэт Ваня Николюкин, Лёнин приятель, с чисто славянской непосредственностью спросил Лёню: «Ты что, жидовочку завел? Зачем тебе жидовочка?» Хотя сам Лёня имеет вид недвусмысленно еврейский. Хороший он человек. С ним спокойно и надежно. В его комнате висят на спинке стула брюки и куртка, на столе — штучек пять недоделанных распятий в грецких скорлупках. Машинка, в которую вставлена сцена пятая из пьесы «Соседка», где дама очередной каверзой пытается завлечь его к себе в постель. Лёня все время что-то делает, а еще больше об этом говорит. Он очень устает и живет со смаком. Каждый вечер он едет в ЦДЛ и сидит со своим другом Сергеевым и с незнакомыми женщинами за чашечкой кофе и рюмкой водки. Почему они с Сергеевым сошлись, непонятно. Как так случилось, что Сашина жена ушла к Лёниному другу, тоже непонятно. Мы все переплетены одной тонкой веревочкой, мы все зайчики в букетике. Как меня любят мои друзья, Саша и Лёня: я заболела, и они ни разу не приехали ко мне. И все равно они меня любят, я знаю. Пока мы жили на даче, разнесся слух, что Лёня женился на Ире Пивоваровой. Лёня этот слух не отрицал. Что-то не помню я более чистых отношений, чем отношения наши на переделкинской даче.
На переделкинской кухне Саша возбужденно пересказывал нам планы своих произведений. «Пашка, Пашка, слушай. Представляешь, вот они идут и ничего не знают. Она совершенно голая, лежит на песке. А он в плавках. А за ними следят. А дальше что, а? Как ты думаешь? Здорово, правда? Зеленым лучом следят с дальнего острова, а? Ир, как ты думаешь, листов на 40 здесь будет? Я собираюсь не меньше».
Он чудовищно много работал. Откуда только брались силы в этом тщедушном теле? Есть он почти ничего не ел, чаю не пил — и с утра до ночи буквально стучал на машинке. По жребию ему досталась столовая в переделкинском доме. Изумительная, просторная, с огромным резным дубовым шкафом, большим столом и диваном. Вечером приезжала его подруга Катя и редактировала написанное. Немножко жеманная Катя, немножко старорежимная, приятная, скромная, ничего не требующая, готовая прощать Сашеньке страстную любовь к супруге. Супругу Сашину я тоже видела. Это я ее прозвала Акула. Тело у этой супруги было крайне неприятное — очень худое, сикилявое, но сексуальное, обтянутое до невозможности белыми брючками и трикотажной маечкой. Плотоядное тело и плотоядная голова. С большими неискренними глазами и всасывающими губами, и хорошо прожевывающими челюстями.
И вот мы, переделкинские обитатели, пошли на Пасху. Саша с Катей, Лёня с Таней и я. Когда священник стал кидать крашеные яички в толпу, Саша поймал красное лакированное яичко. А потом мы шли все домой после долгой службы и, придя, устроили пасхальный пир — я сделала домашнюю пасху, у нас были маринованные соленые помидорчики, куличи, водочка, вино. Все были страшно довольны.
С Сашенькой и Лёней мы еще раньше подружились, до дачи, в Доме творчества — собственно, это я их представила друг другу и сказала, что они подружатся, — так и оказалось. Однажды я хотела читать стихи у Тамары Жирмунской в комнате и взяла и с бухты-барахты позвала молодого, симпатичного, незнакомого человека, сидевшего на диване под лестницей. Молодой человек сразу сообщил мне, что он доктор наук, что, видимо, должно было означать, что я не зря его пригласила. Мы пошли наверх к Тамаре, я читала стихи, и Саша проявил себя как самый страстный хвалитель моих стихов. Он страшно принялся их расхваливать, сказал, что это новое слово, сказал, что за этим будущее, что в моих стихах целый мир, у него очень тонкое чутье и он прав. «Вот увидите, увидите. Вы мне потом скажете. У меня нюх колоссальный. Я всегда все раньше всех секу». Другим, правда, мои стихи тоже понравились. Они вызвали, что называется, смех в зале — вот так. На чтении присутствовал один человек по фамилии Розанов, этого человека, никогда не зная, я знала с самого раннего детства. Он был героем моей любимой книжки «Приключения Травки», он был этим самым мальчиком со странным именем Травка. Между прочим, моего дружка Павлика Катаева я тоже знала задолго до нашего знакомства — маленькая затрепанная книжечка «Дудочка и кувшинчик» — сказочка, написанная Валентином Катаевым, тоже очень высоко ценилась в моем детстве, там, где маленький Павлик с пустым блюдечком, в котором была одна земляничка, в руках. Между прочим, я все ждала приглашения от Пашки Катаева в свой именитый дом — и вот оно поступило. Нас с Пашуней пригласили 1 января, на следующий день после Нового года. Мы пришли и остались очень довольны. Мы оказались в необычайно чистой, светлоокрашенной комнате с абсолютно белым выскобленным паркетным полом и с двумя маленькими картинками на стенах. На столе стояло огромное серебряное блюдо на тонкой витой ножке с фруктами, рядом поблескивали хрустальные высокие фужеры с апельсиновым соком и с джином, а посреди стола на плоском блюде лежал чудесный яблочный пирог, испеченный хозяйкой дома Эстер Давыдовной. Нас угощали пирогом и джином с апельсиновым соком, и это было так вкусно и так красиво, и в уголке горела елка с разноцветными огоньками, а престарелый хозяин дома в домашней темно-красной клетчатой куртке сидел во главе стола, его большое, узкое, бледное, отрешенное лицо изредка поворачивалось к нам с каким-нибудь светским вопросом, но в основном он молчал, а развлекали нас Павлик и Эстер Давыдовна, которая показалась мне очень милой любезной женщиной. Она живо интересовалась моим сыном, а Пашенька подливал нам коктейль в хрустальные рюмки. И все подкладывал яблочный пирог.
