Однажды, по его словам, за ним стала приударять немолодая литераторша. Было похоже, что она в него влюбилась. Она краснела при встречах и опускала глаза. Что отчего-то Мишу приводило в бешенство. Поэтому он, Миша, дождавшись, пока литераторша отправилась смотреть телевизор, вошел к ней в номер и залез под кровать. Он лежал там, под кроватью, пока не вернулась женщина. Потом она стала раздеваться на ночь, надевать ночную сорочку. Тут к ней явился какой-то хмырь в пижаме из соседнего номера. Она сказала, что устала и хочет пораньше лечь спать. Он ушел, и она легла на кровать. Миша полежал-полежал, ему стало скушно, он взял и вылез из-под кровати. Он стал посреди комнаты и стал счищать с брюк налипшую пыль. Литераторша метнулась прыжком из кровати в кресло. «Что вы здесь делаете?» — ее трясло. «Ничего, — сказал Миша, — вот пыль счищаю. Очень пыльно там. Спокойной ночи», — и ушел. Такова была рассказанная мне история, в коей я потом долго пыталась разгадать разные моменты. Финал этой истории был неожиданный: как говорил Миша, эта писательница потом долго рассказывала всем, как она хороша и как ее не оставляют в покое молодые грузины.
Собственно, обитатели Переделкино интересны не сами по себе, а тем, что они рассказывают. А они напичканы огромным количеством историй о себе и о других. Послушаешь все это — закачаешься.
Вот история, рассказанная женой Володина (Пузиса). В одной бедной семье женщину разбил паралич. Они жили в крайней нужде и в большой тесноте. Мать делала какие-то знаки, показывая на матрас, на котором лежала. Но дочь ничего не понимала. Потом мать умерла, матрас вынесли на помойку. А когда дочь вернулась с работы, увидела, что вокруг помойки раскиданы кучи денег и что дети убегают с пачками купюр, прижатыми к груди.
Другая история. Один человек нашел в подворотне старинный стул. Но стул был очень грязный, и жена не пустила его со стулом в дом. Тогда он повез его в реставрационную мастерскую и через некоторое время привез новенький и красивый. Жена осталась очень довольна. И вот месяца через три он едет в трамвае и слышит позади себя разговор. Один говорит другому: «Ты не поверишь, Вань. К нам один тип принес в мастерскую стул и велел перетянуть, мы сняли сукно, и как посыпятся оттуда бриллианты. Мы уже три месяца, как не просыхаем». Хозяин стула весь похолодел, а вернувшись домой, сказал жене: «Что ты наделала?» Жена, кажется, получила инфаркт. Что касается подобных находок, я вспоминаю еще одну красивую историю: одна девушка нашла на помойке старинный сундучок, набитый сверху пожелтевшими старыми бумагами. Под бумагами оказалась куча больших серебряных монет, хрустальное яичко и тридцать метров черных кружев «Валансьен».
Раньше, где-то примерно в 1960-е годы, все мастерские художников обставлялись вещами с помоек. Причем обставлялись изысканно и весьма художественно. Где, как не на помойке, можно было найти трехстворчатый шкафчик красного дерева, глубокое мягкое кресло, обитое старинным плюшем, всякого рода диванчики, столики, стулья. Мы тоже вечно таскали к себе этот прекрасный хлам, в нашу мастерскую на улице Богдана Хмельницкого. Тогда же на помойках валялась еще куча прекрасных книг, и можно было подобрать чуть ли не Библию с гравюрами Дорэ. Славные были времена.
Часто ли сбывается мечта? Нечасто мечта сбывается. Как долго я мечтала пожить зимой в теплом загородном доме. И вот в прошлом году, где-то в начале октября, не совсем оправившись еще от гриппа, приехала в Переделкино, на улицу Серафимовича, дом 8, вошла в калитку рядом с большими массивными воротами и оказалась в волшебном саду, золотом, осеннем, где сосны перемежались с яблонями, где слева стройный ряд берез, где под ногами — асфальтовая дорожка, усыпанная листьями, — скорей закрыть калитку, иначе волшебство неполное, иначе мир не разделен еще на житейский, будничный, и волнующий, сказочный. Обособленный. Куда входишь в маленькую волшебную дверь. Дверь в пустоте, в воздухе, мягком мираже мечты… Какой дом! Разве в таком доме можно жить долго? Нет, это не для нас, грешных. Это для каких-то других, вполне обычных, вполне заурядных, но, видно, заслуживших, заслуживших это блаженство ежегодного возвращения в свое бархатное, деревянное нутро, овеянное ароматом чисто выскобленных деревянных ступенек лестницы, ведущей на второй этаж. Свет входит в большие окна как хозяин, а не как гость, а за окнами — сад, живые деревья, узловатые руки и ноги стволов. Там живет огромный, благодушный кот Степка, с него коричневая шерсть свисает до земли. Он ходит, он смотрит, он кротко разевает маленькую пасть, издавая тишайшие, прерывистые звуки. Он спит на деревянной лестнице. В большой кухне два окна, а в окнах — большие березы. И тараканы тихонечко шуршат возле помойного ведра. Шур-шур-шур. Нужна горячая вода? Зажигаешь газовую колонку, из пузатенькой белой колонки льется горячая вода. Березы в окне, тишина, Степка пьет молоко из блюдечка. В молоке плавает таракан. Степка брезгливо дергает лапой. Вечереет. Я все никак не могу вылезти из своего гриппа и из кашля; мой муж где-то на юге, почти не пишет. Но я счастлива. Я окружена этими бревенчатыми стенами с длинными продольными расщелинами, я поливаю цветы — много-много цветов на окнах, я поливаю их из кофейника — как мне хорошо! Со мной мой сын. В соседней комнате — черное пианино. Мы импровизируем по очереди, мы играем что-то — тихое или громкое, якобы авангардное или якобы классическое — клавиши так послушны, звуки так послушны, они наши, музыка наша. Как ласковая собака, она трется возле наших ног.
В этой деревянной комнате — ощутить, потрогать ее рукой — воздух теплый, домашний такой, потолок деревянный, дубовый, некрашеный пол, кто-то звонит, сторож Семен Яковлевич в гости пришел. Он принес мне мелких серебристых рыбок в полиэтиленовом пакете, он их наловил в переделкинском пруду, и банку малинового варенья, и я жарю в сковородке рыбок, и мы пьем чай с огромным Семен Яковлевичем на пустой прекрасной кухне, — это было только что, это сейчас происходит. Не хочу верить что это ушло. Это не уходит. Потом пианино увозят — хозяйский сын, а в комнатах на первом этаже поселяются мои друзья Саша и Лёня. Теперь дом принадлежит нам пятерым: мне, Пашке, Степке, Саше и Лёне. Какое простое блаженство: добрые человеческие отношения. Никто не мешает друг другу. Все друг другу рады. Тебе признательны за то, что ты существуешь рядом. Сашенька — такой смешной болтун. Он романист. Все время пишет. Строчит дни и ночи. Он худенький, как мальчик. Благодушный и очень жадненький. Так трогательно жаден, как двухлетнее дитя.
С подругой, начало 1960-х годов.
На Мосфильме.
Витя, начало 1960-х годов.
