«Ешь, Паша, — говорил Алешковский моему сыну в столовой дома творчества. — В лагере так не кормят».

Арсений Алексаныч Тарковский. Однажды, гуляя с Пашей по переделкинской улице, бредя позади Тарковского, хромающего рядом со своей супругой, я сказала Паше: «Старик Тарковский нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Дай Бог здоровья Арсению Александровичу, будем надеяться, он доживет до 100 лет, но он действительно благословил меня. Я долго хотела и не решалась прочесть ему мои взрослые стихи. Я, автор многих напечатанных детских поэтических книжек, не очень торопилась вытаскивать на свет свои взрослые творения. И уж, казалось мне, из переделкинской публики их вряд ли кто поймет и оценит. Я раз пять договаривалась с Тарковским, что он их прочтет, но робела и читать ему не давала. Пока он сам не сказал: «Ну, где же ваши стихи?» А было это под лестницей в Доме творчества Передел-кино, на первом этаже, там, где «курить воспрещается», но все сидят и курят. Я притащила рукопись и стала читать. Тут же набралась какая-то публика. Успех был полный. Тарковский прямо сомлел весь. «Да вы, голубушка, поэт, — сказал он, гладя меня по плечу и ласково заглядывая в глаза. — Вы должны обязательно все это напечатать». — «Их никто не возьмет». — «Я напишу вам письмо. Вот у вас тут запятых нет нигде, все запятые вам расставлю — и везите. Может, еще успеете в план 1984 года». Рукопись с его письмом я отвезла. В первой рецензии на книгу было сказано, что это будет новое слово в русской поэзии, а во второй, примерно, что это бред, пустота и ерунда и что такие стихи можно писать только от скуки. Словом, рукопись лежит в издательстве до сих пор, и о судьбе ее я ничего не знаю. Мне недосуг сейчас бегать по издательствам. Еле ножки волочу. Да и плевать мне на издательства, надоели они мне хуже горькой редьки! Намыкалась я с ними за 20 лет моего существования в качестве детской писательницы. Началось наше знакомство с Тарковским с маленькой японской сказки, рассказанной Арсением моему сыну, где была одна женщина с совершенно круглым и пустым, как яйцо, лицом. Потом он рассказал анекдот из серии «Склероз монархов»: Александр Первый после роковой ночи выходит из спальни: «Папа! Папа! Ах, да!..»

После этого к нам подошла какая-то старуха и стала громко вопить о том, как она любит стихи Арсения Александровича. «Не слышу, — язвительно сказал Тарковский. — Я плохо слышу. Говорите мне в другое ухо».

Вот история Тарковского: один его друг повел даму в ресторан (интересно, что все эти истории не о самих рассказчиках, а о друзьях).

— Осетрину фри отведаете?

— Не-а.

— Может, хотите шампиньоны в сметане?

— Не-а.

— А как насчет супа жюльен?

— Не-а.

— Так что же вы хотите?

— Хочу лапшо-о-вник.

Вот стишок другого его приятеля:

Стали мы староваты,

Вместо баб и вина

Аденомы простаты…

Когда я спрашивала Тарковского: «Арсений Александрович, как вы себя чувствуете?» — он, вставая со стула, опираясь на палку и вытягивая протез в синей брючине, неизменно отвечал: «Условно». «Арсений Александрович, мы с вами земляки, — сказала одна дама. — Я из Тарков». — «Очень вам сочувствую, — сказал Тарковский. — В Тарках одна грязь да шваль».

Одной поэтессе, очень взволнованной выходом своей книги и подарившей эту книгу Тарковскому, и с трепетом ожидавшей, каков будет отзыв великого маэстро, он, выйдя из комнаты, позевывая и почесываясь, лениво сказал: «Вы мне оказали хорошую услугу. Я стал читать вашу книгу и уснул». Ходя по мокрым дорожкам после дождя, Арсений Александрович, с трудом наклоняясь, подбирал червяков и вежливо откладывал их в сторонку на обочину. В фильмах своего сына он ни черта не понимал, равно как и его жена, переводчица. «Арсений Александрович, как вам нравится “Сталкер”?» — «По-моему, белиберда какая-то. Ничего не понял». Он вообще о сыне предпочитал не распространяться.

Миша Рощин, знаменитый драматург. Собранный и одновременно разваленный. Когда меня впервые с ним познакомили лет 10 тому назад в Дубултах, он мне показался гуляющим русским купчиком, что было совсем не так. Миша — работяга и герой. Симпатичная личность. Я видела его «Валентину и Валентина» — мне не понравилась эта пьеса, кажется, я ушла. Но проза у него хорошая. Он подарил мне «Южную ветку» с надписью «Ире в день рожденья, на память о всей нашей переделкинской вязи». Мне пришлось долго доказывать мужу, что там написано не «связь». Мишенька — барин. Сибарит. Демократ. Либерал. Он с простыми смертными писателишками не якшается. Только ходит мимо в столовую в вельветовых синих джинсах. Вид утомленный и задумчивый. Расслабленная походка красивого мужчины. Любимец всех дам. Неотразимец. Мне сказали: «Бойся Рощина. Можно незаметно потерять голову» — одна моя приятельница вот так вот и втрескалась до умопомрачения, и не только она одна.

Ася Дубинская. Высокая, подслеповатая, вернее, совершенно почти слепая старуха с маленьким детским личиком и приплясывающей походкой. Театровед, что ли? В 1920-х годах плясала пантомимические танцы на эстраде — «Долой буржуазию! Да здравствуют рабочие!». В 1983 году она пошла в Министерство культуры к министру и предложила станцевать «За мир!». Ей было уже порядка 76.

Солоухин пригласил меня к себе в люксовые апартаменты, которые всегда занимало одно начальство. Жилье, состоящее из трех комнат и предбанничка, обклеенное шикарными обоями, и с большим личным холодильником. Он предложил мне стопку коньяку, говоря на «о». «Будьте уверены, Ирина Михайловна — хорошо на душу ляжет». А был он в зеленой ковбойке, черных валенках и вид имел основательный и уютный. Пока я пила маленькими глоточками коньяк, он сел за стол, надел очки и стал читать мне стихи Набокова — книгу его стихов. Я запомнила замечательное набоковское стихотворение о том, как он каждую ночь возвращается в Россию и его расстреливают в овраге, где цветет черемуха.

«Я сейчас борюсь, Ирина Михална, чтоб Набокова у нас печатали. Такой писатель хороший. Истинно русский». Так мы вроде бы подружились, но довольно быстро и поссорились. После Нового года он вез нас с Пашей на машине в Переделкино, и я похвалила его сонеты, которые он нам подарил, но сказала при этом, что он несправедливо плохо относится к поп-арту. «Это все шарлатанство, этот ваш поп-арт!» — разгневался Солоухин. И дальше у нас пошел спор о современном искусстве, и он совсем уж разозлился. «Всякие там Штеренберги, Шагалы — это что, разве русское искусство? Это все фокусы! Головы людям морочат!» Я, конечно, тоже рассвирепела. Когда ругают мое любимое, да еще с антисемитским душком, я пустилась во все тяжкие возражать, чего душа властителя дум народных не стерпела. Он рассердился и даже перестал со мной здороваться. А вообще-то он был обаятельный, по крайней мере внешне, в зеленом свитере, в черных валенках, с низким густым голосом — этакий просвещенный Ванек. Я спросила его, верующий ли он, ходит ли он в церковь? «Мы люди не обрядовые», — ответил он. Однако годика через три после того разговора я встретила его у нас в церкви на Речном вокзале. Он стоял у входа, долго стоял, потом ушел. Ходили слухи, что он владеет богатейшей коллекцией икон. Потом он вообще надолго поселился в Переделкино, кажется, разводился с женой и говорил, что жить ему негде. В Переделкино время от времени кто-нибудь обязательно разводится, и ему негде жить. Вообще в Переделкино все друг про друга всё знают. Например, знают даже частности самого интимного свойства. Однажды гардеробщица, неодобрительно глядя в сторону одного худощавого литератора, сообщила мне, что он живет с дочерью. Что у него была молодая жена, которую он увел от другого, и что жена эта с тоски повесилась. И он эту молоденькую жену похоронил и продолжал жить со своей толстожопой дочерью. Они действительно постоянно приезжали вместе в Переделкино. Писатель довольно известный. Его все чураются, и гардеробщицы с ним не разговаривают. Как я туда хочу, видит Бог! В это родное логово, где меня тоже все знают, где все любят моего сына Пашу, зная его лет с шести. Обслуживающий персонал настроен там вполне семейно. Своих ругают и клянут, но при этом все так давно свои, что и сомнения в этом нет. Каждый год приезжают одни и те же. Наш приятель, красноглазый высокий азербайджанец-поэт в домашних тапочках, угощающий нас домашним вином и гранатами. Переводчик Дмитриев, абсолютно глухой старик, с кудрявенькой женой Терезой Федоровной, обожающий играть с Пашкой в шахматы. Он не слышит своего голоса, но постоянно что-то говорит резко, раздражительно и капризно. «Плехо, плехо! — говорит он, когда проигрывает. — Очень плехо!» Тереза Федоровна мотает кудряшками, вздергивает подведенные бровки и зовет меня кататься на лыжах. Поэт Эдуард Асадов, как известно, полностью слепой, в черных наглазниках, быстро и четко постукивая палкой о край дорожки, ходит взад и вперед от главного корпуса к калитке, выходящей на улицу Серафимовича. На пути ему лучше не попадаться — сметет с дороги. Так он однажды сшиб какую-то старушонку-переводчицу. Поэт Гриша Горин, наш большой приятель, добрый, седой. Миша Квиливидзе, с которым мы в свое время крутили блюдечко на спиритическом столике, очень симпатичный, большой, грузный, с маленькими черными глазами. «Вы смотрели «Древо желания»? — спросил он у нас по знакомстве. — Это я там читаю текст». Голос у него действительно славный, хрипловатый, мягкий, и истории его не хуже историй других обитателей Переделкино. Вот одна его история, поразившая меня чрезвычайно.