И вот мы вышли на свободу. И он тут же забыл это приключение, поскольку таких приключений, видно, было полно в его жизни. Чего не скажешь обо мне. Для меня это приключение осталось одним из самых загадочных и опасных в моей жизни.
Очень высокий, похожий на застарелого гимназиста, в круглых гимназических очках, бледный телом и узкоплечий, с лицом серьезным и педантичным — Олег Чухонцев. А с ним его приятель Юзеф Алешковский, плотный, загорелый, невысокий, брутальный, с лысым загорелым черепом, со светло-зелеными глазами, язвительный, нахальный, отбривающий всех какими-то короткими, отрывистыми, чуть ли не матерными обрывами. А в общем-то, добряк и весельчак. Эти два дружка прогуливались по Коктебелю, говоря о высоком. А я ходила рядом и внимала с симпатией этим мужским разговорам. Они брали меня на перевал, и мы шли между землей и небом, двое мужчин — высокий и низкий, и одна женщина, и мы видели сразу два моря — сзади и спереди. И мы видели шикарные горы вокруг. И разогретые кустами терновника, дорожной пылью, синим небом, колючей травой и умопомрачительным видом этой огромной бурой горы и этих скал, коричневых и острых и крайне романтичных, и соседством друг друга, мы были счастливы. Я тащила свою сумку сама, потому что мужчины эти считали недостойным волочить за дамой ее груз. Ну и пусть, все равно было хорошо. С такими умными, с такими сложными, разнообразными человеческими существами. С такой богатой в них жизнью. Бывший павловопосадский парень Олег, где в Посаде — огороды, да капуста, да деревянные избы, да павловские расписные рукодельные платки, где ведра, топоры, русская жизнь, водка да закуска. Да сельская школа. И Юзеф, городской человек, прошедший наши лагеря, и сохранившийся физически и морально, и увековечивший себя в ставших народными песнях: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…», «Советская лесбийская…» и прочее. Это было лето, наверное, 1976 года, мы очень дружили втроем, о чем, думаю, уже ни Юзеф, ни Олег не помнят. И тот и другой переженились. Юзеф уехал в Америку, прославился там, у Олега вышла наконец его многострадальная книжка. А тогда Юзеф давал мне «Николай Николаича» — нет, пардон, это было уже в следующем, 1977-м. И я тряслась от этого «Николая Николаича» в безумном хохоте — такой насладительный, вычурный, изысканный мат, такая густая песья, плебсовая речь, неподдельность полная. Органика. Да и сюжет смешной, мой муж, чистоплюй Игорь, не стал читать этой книжки, сказал, что похабная. А по-моему, вещь чистая, озорная и лукавая. В то же лето Юзеф женился на женщине, похожей по описанию на женщину-врача из «Николая Николаича». Я со своим даром прорицательницы сказала ему на следующий день его знакомства с этой Ирой: «Ты на ней женишься». — «Женюсь», — сказал Юзеф. И они уехали втроем, увезя с собой моего пятилетнего жениха Данечку, сына Иры. Юзеф пил страшно до приезда Иры. Я списала к себе в блокнотик его стишок:
Дрожу от похмельного страха,
В душе моей горечь и яд.
Жизнь тянется, как черепаха,
А деньги, как птицы, летят…
Но утром я вновь оживаю
И грешные песни пою,
И бабочки кайфа слетают
На бедную душу мою…
(цитирую по памяти, неточно).
Он мне сказал, Юзеф: «Ты — декадентка». Я тогда очень воспротивилась. А сейчас думаю, что он был прав. Чухонец тайком ухаживал за какой-то длинной дамой, женой кинорежиссера. Приходил ко мне на террасу и читал длинную поэму о ревнивце. Там было что-то, как этот ревнивец, которому изменяла жена или хотела изменить, разбил витрину мебельного магазина пьяный и заснул на расставленных там диванах. Это красивая история, не знаю, выдумана ли она. Но мне сразу вспомнились две невыдуманные, замечательные переделкинские истории о пьянице, рассказанные мне за столом поэтом Ваней Николюкиным.
Героем этих историй был его друг, тоже поэт. Однажды, будучи в белой горячке, друг Вани Николюкина, советский алкаш поэтического склада, услышал голос: «Слышишь, Коля, мир скоро погибнет, но ты спасешься, для этого ты должен выпрыгнуть из своего окна (а жил Коля на втором этаже) на маленькую площадку перед домом. Не долетая двух метров до земли, ты вознесешься. Дерзай». Коля, как истинный литератор, сперва решил спасти свою пишущую машинку. Для этого он швырнул ее из окна на пятачок под окнами. Потом прыгнул сам. Не долетая двух метров до земли, ударился копчиком о спинку деревянной лавки и потерял сознание. Его отвезли в больницу. Машинку конфисковали милиционеры. Когда Колю выписали из больницы, он пошел спасать машинку. Милиционеры долго не отдавали ему машинку, а потом — с досады — добили ее молотком.
Следующая история. Друг Коля шел по мосту через Москву-реку. Он был с похмелья. Его томила жажда. Внезапно он услышал бодрый, громовой голос, пронесшийся над всей Москвой-рекой: «Коля, давай, давай сюда!» И увидел, как из воды поднялись тысячи рук, и в каждой была полная кружка пива, подернутая густой белой шапкой пены… Не размышляя, Коля кинулся с моста.
Юзеф Алешковский пел нам на балкончике третьего корпуса под гитару свои песни. Было умопомрачительно странно слышать знакомую с детства песню «Товарищ Сталин, вы большой ученый…» и понимать, что вот перед тобой небольшим хриплым голосом под гитару исполняет ее сам автор. С меня достаточно было бы, что Юзеф сочинил одну эту песню. Поразительное дело! Вообще обитатели Союза писателей при всем их убожестве выдавали и выдают нам время от времени прекрасные человеческие экземпляры. Благодаря многим поездкам в дома творчества мы с моим сыном Пашкой, которого я вечно таскала с собой, познакомились со многими замечательными и даже потрясающими людьми, многие из которых стали нашими друзьями. Вот Иван Иваныч Ром-Лебедев, высоченный импозантный старик с палкой. Простой, как семилетний ребенок. Незатейливый, умный и занимательный. Обаятельный до крайности. Светлоглазый. Похожий на цыгана, как я на сосну. Но тем не менее цыган. Основатель цыганского театра «Ромэн» в Москве, один из первых его актеров и драматургов. Послушать его истории — закачаешься! Вот, к примеру, история про черепа.
В годы Гражданской войны в Киеве у Иван Иваныча был некий приятель по имени Гарри. Этот Гарри ходил за город, в заброшенные каменоломни, где большевики расстреливали буржуазию. Там он собирал полуистлевшие головы убитых. Как-то раз, например, он нашел череп с длинными золотистыми женскими волосами. Рядом стояли изысканные парчовые туфельки. Он приносил головы домой и варил их в котле. Получив чистый череп, он насухо вытирал его полотенцем и клал под подушку. Ночью обладатели черепов являлись ему, называли свои имена, рассказывали о своей жизни. С этого момента Гарри называл тот или иной череп только по имени, у каждого было свое место в специальном шкафу. Гарри имел обыкновение вести со своими друзьями продолжительные беседы, сидя в кресле у этого шкафа. Был у него и такой трюк: за занавеской висел скелет. Гарри усаживал гостя за стол, а сам садился напротив. Дергая за потаенный шнурок, он заставлял медленно приоткрываться занавеску за своей спиной, а сам хладнокровно наблюдал реакцию собеседника. Потом скелет начинал подергиваться, а в глазницах зажигались специально вставленные лампочки. Вторая история про Гарри звучала так: в одном из уличных боев в Киеве был случайно убит брат Гарри. Через несколько суток, светлым снежным днем, Гарри сидел у себя в квартире. Внезапно за окнами показался убитый брат. Он прижался лицом к стеклу и долго смотрел на Гарри. Последний погрозил ему пальцем. Брат то ли укоризненно, то ли в нерешительности пожал плечами, поднял воротник пальто и ушел.
С милым Иван Иванычем и его женой мы, оккупировав одну из дальних заброшенных лавочек переделкинского парка при Доме творчества, разжигали в мусорной урне костерки и пекли в ней картошку. Поворачивая картошку, Иван Иваныч непременно что-то тихонько, сипловато рассказывал. Приходил Леня Лиходеев, знаменитый фельетонист шестидесятых годов, смеялся длинным ртом, острил, запахивался в клетчатую куртку из пледа. Подходил поэт Вышеславский, симпатичный старик, религиозный. Я встретила его в переделкинской церкви молящимся. Тоже рассказывал уникальные истории. Как во время войны его с родителями повели на расстрел немцы, а он убежал, и его спасли монахи, укрыли, чуть ли не в тех же киевских каменоломнях или в каких-то пещерах, и воспитывали. Чего только не уживается в наших людях? Через год Леонид Вышеславский стал лауреатом Государственной премии. Оказывается, у него среди прочих есть стихи о космонавтах, и другая дребедень. А человек очень симпатичный и, кроме того, Председатель Земного шара. Друг Хлебникова (забыла фамилию), которому Хлебников передал по завещанию это высокое звание, передал его в свою очередь Вышеславскому. С будущим носителем этого пышного титула мы тоже знакомы. Это Леня Жуховицкий, публицист и драматург. Вышеславский счел его похожим на Хлебникова, хотя, уверяю вас, господа, сходство весьма сомнительное, он похож на Хлебникова, как корова на седло. Но Жуховицкий заранее гордится (а может быть, он даже уже ему передал?) — что ж, есть чем гордиться. Оказывается, до Хлебникова, если ему верить, было уже 317 председателей, что мы узнали только вчера из воспоминаний Бунина о Хлебникове.
