Без евреев, правда, скушно. Но и с евреями тоже. Бывают такие евреи — сдохнуть можно от тоски. Такие нудные, глупые, развязные. А бывают замечательные. Я сама такая — замечательная. Очень незаурядная, очень. Красивая до одурения. Особенно сейчас. Как из концлагеря выползла. Евреи хорошие, но и плохие тоже есть. И хорошие. Кусаются. Зубами платья рвут. Хнычут, сморкаются в подол. Молоко пьют прям с пенками. Чешутся неприлично. В носу ковыряют. Плюются, харкают, матом ругаются. Разве можно ругаться матом? Нельзя, это грех.
Вот Марья Николаевна никогда не ругалась. Она в курсе всех московских и ленинградских новостей. Хоть и живет, не уезжая из Коктебеля. Она доброжелательна, мила, равнодушна, приятна, умна, не очень, очень. Только дом ее далековат от моря. А Евтушенко очень любит шампанское. Пьет его и угощает, но вообще, говорят, что он скупой — похоже на то.
Вот приехал ко мне туда Витя на три дня. И у нас, в девятнадцатом корпусе, в нашей комнате, на террасе устроили чтение Евгения Александровича. Евгений Александрович был в ударе, у него замечательный хрипловатый голос, и читает он божественно, так что стихи даже кажутся хорошими, и все впадают в транс — все покачиваются, как зачарованные обезьяны. И он, собака, это знает — колдует вовсю. Все покачиваются, покачиваются. Да самый захудалый гипнотизер это может. А у всех челюсти отвалились, глаза мутные — эйфория! Вот он читает, читает, про какого-то брата-лебедя, про какие-то камни, море. И вдруг вбегает мой сын с распухшим глазом. А за ним ревущий Петя Евтушенко. Оказывается, Петя зафигачил моему сыну камнем в глаз и сам от этого расстроился. Они оба прибежали расстроенные. А тут зачарованная публика на террасе, все бледные, с отвисшими челюстями, покачиваются. Вите Пивоварову и то стихи понравились страшно. Когда я потом эти стихи читала отдельно, они мне уже совершенно не нравились — стихи как стихи. Но тогда, на террасе… — трансуха! Господа, так этим нельзя пользоваться. Это нечестно. Я хитренькая, я тоже знаю — можно так прочесть, что завоют в голос. Чуть-чуть хитрости и артистизма. Плакать будут, в истерике будут. Благодарить будут, излияния всякие говорить, хорошие слова. Женя, Женя, где твоя улыбка, полная задора и огня? Паша нарисовал Евтушенко с теннисной ракеткой во рту — и тот страшно обиделся. Мы хотели ему этот рисунок подарить, а он не взял. Маленькая слабость великого человека.
Однажды — это было уже задолго после Коктебеля — мы встретились с ним на Красной Пресне, он обещал помочь в кое-каких моих делах. Дело было к вечеру. Он вошел в пустой телефон-автомат и стал на всю Красную Пресню орать о каких-то английских ботинках, вернее, о партиях английских ботинок, и о прочем непонятном. Дело в том, что мэтр Женя задумал в те времена революцию в СССР, как в Португалии. Я не знаю, в чем заключался секрет португальской революции, меня это никогда не интересовало. Я вообще равнодушна к революциям. Но Женя собирал сторонников, чтобы свергнуть правительство, и, кажется, намеревался стать новым главой государства. И вот он орал кому-то зашифрованные речи об английских ботинках, а рядом с телефон-автоматом ошивался какой-то тип и явно вслушивался. Потом он подошел к нему и сказал: «Тише, парень. Тебя услышат», — это было сказано на блатной фене. «Ты что, работаешь по обуви?» — «Да, — гордо сказал Евтушенко. — Моя гордость — обувь». — «Может, зайдем, — предложил парень. — Я тут рядом, недалеко. Заглянем на чаек?»
Нас повели во двор, потом в какой-то подвал. Явно в скульптурную мастерскую, где стояли укрытые мешковиной странного содержания двухфигурные композиции. Кажется, это были композиции, изображающие лесбийский акт. «Вы что, скульптор?» — спросила я у парня. «Ясное дело», — криво ухмыльнулся он. Парень откупорил бутылку вина, поставил ее на чемодан. Банка консервов была уже вскрыта. Разлил. Там оказался еще один тип. Разговор потек исключительно на блатной фене. Я не понимала ни слова. Евтушенко очень уверенно владел этим видом разговорной речи. Они говорили, кажется, о партиях обуви, похоже было, что хозяева мастерской выспрашивают гостя, чтобы узнать, кто он. Женя бахвалился, как петух. Он врал напропалую. Я еще не чувствовала дурного, я только не понимала, что происходит. «А знаешь, что в этом чемоданчике?» — вдруг спросил один. «Золото», — четко ответил Женя. — «Хочешь взвесить?» Сразу видно, чемодан был очень тяжелым. «А теперь говори, кто ты такой, иначе отсюда не выйдете. И хватит нам голову морочить!» — все это было тоже на фене, но я поняла. Я несколько задрожала. «Сказать им?» — спросил меня Женя. «Скажи». Я уже понимала, что мы вляпались в историю, судя по выражениям лиц хозяев мастерской, которые к скульптуре не имели ни малейшего отношения. «Я — Евтушенко», — гордо сказал Женя. Те захохотали. «Могу показать мой членский билет», — Евтушенко вынул из-за пазухи писательскую книжку. — «Знаешь, парень, ты нам мозги не крути, много вас таких ходит». Парни не сомневались, что документ подделан, но они были потрясены наглостью, которой надо было обладать, чтобы подделать билет именно на Евтушенко, о коем они бесспорно знали, в этом не приходилось сомневаться. «Они мне не верят, — сказал он мне. — Скажи им, кто я». Я сказала: «Да, это Евтушенко». Парни призадумались на секунду, с враждебным недоверием оглядывая Женю. В воздухе уже веяла наша гибель. От стен мастерской, от недопитой бутылки вина, от килек в томате несло чужеродным губительством. Мне уже было страшно. Но Женя не волновался ни капли. Он играл, и игра доставляла ему наслаждение. «Если ты не Евтушенко, мы тебя убьем», — сказали они. «Я могу вам прочесть свои стихи», — и он стал читать какое-то свое стихотворение. «Нет, мы сделаем вот как», — остановил его один. Он был в расстегнутой ковбойке, в майке, и очень решительного и хмурого вида. «Сейчас я прочту тебе начало стихотворения, и если ты знаешь его конец, то ты Евтушенко. Эти стихи никто не знает. Эти стихи его мать дала моей тетке. Они нигде не напечатаны».
Жене всегда везло. Могли и прикокнуть. Они приняли его за афериста, за подсадную утку, за стукача. Ежесекундно могли всерьез расправиться с ним, да и со мной заодно. Тип начал читать стихи. И остальное очень торжественно и громко продекламировал Евгений Александрович. Он был доволен, что народ его знает и любит.
— Да, парень, ты — Евтушенко, — пораженно протянул тот, кто читал стихи. — Как же это вас сюда занесло?
— Вы сами нас позвали.
— А ты стуканешь?
— Что за вопрос. Конечно, нет.
После этого они отперли замок, предварительно закрытый на два оборота. И с самыми распрекрасными чувствами проводили нас, говоря: «Приходите еще, ребята. Приятно было познакомиться». «Откуда же ты феню знаешь?» — удивленно сказал один из них. — «Я жил на станции “Зима”. Мои друзья были блатные».
