Гладкая кожа, ест не спеша.
Боже мой, Боже, как хороша!
Он прочел характерно по-чуковски, с каким-то причмокиванием, приквакиванием, стихи Олейникова. Он рассказал нам о расстрелянном Вагинове. От него осталось ощущение добротного человеческого существа, очень полноценного и насыщенного жизнью — ему было 65 лет, это было незадолго до его смерти. Он так мне понравился, что, вспоминая сейчас его, я не могу сказать почти ничего, кроме того, что он мне понравился, — это был мой родственник, мой глубокий родственник. Он попросил Витю нарисовать ему Уитмена в его переводах. До этого Уитмена ему иллюстрировал, кажется, Збарский. От Витиного Уитмена он пришел в восторг. Он написал нам письмо — маленькое историческое письмо, — которое мы, видимо, должны были хранить как святыню, но мы его потеряли.
Выходя из его дома, рассерженные тем, что он неизменно не предлагал нам поесть, ни даже выпить чаю, мы нахально по-детски садились у его ворот, вынимали бутерброды и демонстративно принимались есть. Нахально мы ели и смеялись.
Потом он помер, а как жалко, господа! Такой экземпляр, какой прекрасный человеческий индивидуум!
Евгений Александрович Евтушенко — тоже фигура знаменитая. Любая прелая парикмахерша, любой застаканенный директор столовой знает, от школьника до академика — всем известна эта фамилия. Сейчас, правда, школьники, может, и не знают. А лет еще десять назад слава его горела, как огонь, по всей нашей державе. И я сподобилась чести знать, и довольно близко знать нашего мэтра. Вон-вон-вон-вон-вон-вон оно, то времечко. Протерло в окне дырочку. Гляжу в стеклянный коридорчик — длинный. И вот что вижу: ходит высоченный и бритоголовый, и в шортах в цветочек, и в заграничной майке. По Коктебелю. И весь Коктебель жужжит: Евтушенко, Евтушенко… Странное дело, если он близко, то все только о нем и говорят, и враги, и друзья, как будто само имя, сама фамилия — допинг. Сказать «евтушенко» значило приобщиться к таинственному костру славы. Вот он там ходил, махая длинными ногами, позыркивал, как и на всех прочих дам. Высоченный и надменный, неприступный, недоступный, и простой, и человечный, бесконечный и конечный. Вот в конце, в конце коридорчика что происходит! Холин его привел ко мне, на террасу восьмого корпуса. Где пол был кафельный, в бело-коричневую клетку. Мы сидели на террасе, пили красное вино. Он рассказывал. Как Пикассо дарил ему картины. И как он, Евтушенко, плевал Дали в кофе. Они пили из стаканов, я — из крышки графина. Поджарый седой Холин с близкопосаженными зрачками сидел слева, мэтр Женя сидел справа. А я в центре восседала — в розовой старой кофточке и в синих джинсах. И вот он волочиться стал за мною, не скрою. Левый поэт Димочка Савицкий советовал назначать ему свидания в горах, очень высоко, а самой не приходить. Или где-то у моря, под звездами, и приходить на свидание с другим. Евгений Александрович в целях завлекания сочинил для меня шуточное любовное послание:
Я люблю вас вместе с сыном-ангелочком
Я люблю вас вместе с мужем-бугаечком…
Что такое Коктебель? Что такое майский Коктебель? Майский Коктебель — это нечто такое, это нечто, имеющее форму и содержание. Форма: огромный, набитый фантастическим воздухом прозрачный шар. Содержание: это густые розовые и белые гроздья акации, свисающие отовсюду прямо к вам на голову, лезущие в ваше лицо, это дикий острый тончайший запах лоха — дикой маслины, это ветер, горячий и полный запахами цветущей горной травы, чабреца и мяты. Это ветер с моря, это ветер из степей, это ветер с гор одновременно. Это несравненная волнующая острота. Это вечно меняющиеся краски. Остановись на мгновение, открой глаза, закрой глаза, и ты уже не тут, и краски из желтых стали красными, и ветер из пустынного стал небесным, и сосед из дубаря-письменника превратился в великана-красавца и глядит туманными и пристальными очами. Это шныряющие, орущие писательские дети, по прозвищу деписы. Это второстепенные дамы в цветастых нарядах — жописы. Это вечный запах жратвы вокруг писательской столовой на набережной. Это приветливые официантки, узнающие тебя в лицо и знающие тебя по имени, — из года в год ездишь. Это собаки, собаки! Черные, и пегие, и серые без конца! В основном черные. Это набережные полуболонки, бегающие сами по себе! Это высокогордые собачки, владелицы пятачка возле столовой. Это художники на набережной, торгующие картинами, это ракушечные китчевые коробочки и бусы, восхитительные и приводящие в трепет, — до сих пор моя квартира увешана кучами подобных бус. Боже мой, да что ж такое Коктебель? Это рай земной. Как же там хорошо! Как же там выразительно! Как же там дышится! Поразительно. Там ослепительно, офигительно, подобно чуду! Там на рынке вишни величиной с кулак! Там море как море на Капри, оно бирюзово, там плавает в море отдаленный хамелеон в виде покойника, запеленутого в сияющей одежде. Там у людей кружатся головы, там разбиваются супружеские пары, там варят уху в скалистых гротах, там подбирают полудрагоценные камни, устилающие твой путь, там яшмы, смарагды, рубины и сапфиры сверкают из-под ступни! Там светская пустая ерундовская болтовня сменяется высокоумной беседой на балкончиках и террасах писательских коттеджей. Там пьют и гуляют, ржут и строят глазки. Там цветы тычутся в вас отовсюду. Там такой парк, что с ума сойдешь! Там среди лета — весна, среди весны — осень. Там черные собаки — зачарованные колдуны. Там ходит Евтушенко, носит свою гордую голову в поднебесье, острым носом водит влево и вправо, глаза его — проницательные глаза естествоиспытателя, — он не видит никого, но видит сразу всех женщин. Он никого не хочет, но его хотят все. И он хочет всех, сразу всех, сразу все. Там бродит толстый упитанный Слуцкий, обжора и сплетник, и талант. Там загорелый тощий длиннопядный Холин с вафельным полотенцем лежит на грязном берегу. Там какие-то Нутовичи, Мутовичи, Жгутовичи, Смарагдовичи, Петровичи, Ивановичи. Там куча московской богемы и черносотенного цветенья. Там жгучие хитросплетенья. Романы и тайные вздохи. Худосочные идеалисты и мелкотравчатые выпивохи. Там на пляж пускают только своих. Там в парк пускают только писателей. Там столько говнятелей, прихлебателей, прожигателей, поджигателей! Там шахтерские жены, пузатые из последних сил. Налитые заработками своих шахтеров, ругают всех жидами. Там писатели действительно одни жиды. И откуда их столько берется на свете? Можно подумать, что жиды всего мира съезжаются в д.т. Коктебель. Там на ветках, в цветах, в небесах, в струеньях воздушного пара, в блистаньях летучих лучей поет вся поючая тварь, летучая рассыпающаяся груда, летучая перистая туча, клочковатая — и каждый клочочек это птичка. Откуда столько птичек небесных? Столько трелей? Чудо мое птицы! Птичулёчки мои, благослови вас Господь! Утренние свистопения. Величанья, солнцесловья, свирисчанья, дымчатые радостные воркованья! Вот он, вышел на балкон, нюхает розу, в носу таит угрозу. У него день рождения! Мы с Викой Токаревой сорвали в саду большую казенную розу. И советскому гению дали ее. Ах, Евгений, ты — советский гений. Пошли вечерком к Марье Николаевне в салон. Я, да он, да Холин, да Пашка, да коллекционер картин Нутович. Он там читал стихи про Россию, называя ее «она» и делая вид, что это женщина, что-то вроде того: «Люблю я ее… я ее, я она меня» — короче, не помню точно. Потом у них с Нутовичем разгорелся адский скандал. Холин мне мигнул: два генерала подрались. У Марьи Николавны Изоргиной притон элиты, московской и ленинградской. Притон в самом высоком смысле слова. Народу куча, как собак нерезаных. Грязь непролазная. Мух до черта. На террасе стол гигантский, деревянный, на столе — банки-шманки, куски-муски, огрызки, клочки, кусачки, чашки, кастрюльки, гвозди, гнилые яблочки, карамельки, черные чайные ложки, фантики, куски хлеба, крошки, сомнительная литература. За столом — евреи в очках, без очков, аристократы, дамы в сарафанах и без, курят, пьют белое крымское вино, гогочут, острят, иронизируют, уходят купаться, мажут обгорелые носы кремом, красятся, сморкаются, читают стихи, картавят, грассируют, хвалят старушку Изоргину — она ест тут же рыбный суп из кастрюльки ложкой, светлые голубые глаза, простота обращения, обаяние. Димочка Савицкий, наш дорогой, красавец, низенький, хорошо сложенный, бородатый, коктебельский завсегдатай, как и прочие, пьет молоко, улыбается карими очами, на чердачке ночами устраивает маленькие оргии. За террасой, внутри — сеть комнаток, в хозяйкиной — рояль, картины, гардины, протертые креслица, запыленные салфеточки, хромая собака с разинутой пастью, три кошки. Пустые стены каморок, где живут приезжие. Марья Николаевна дает концерты — поет под рояль романсы. Все это очень мило, и тянет побывать еще. Потому что весело и необыкновенно. Дима пьет молоко — сейчас-то в Париже пьет, зараза. Кривулин читал стихи там, Витя, кудлатенький такой. Тамара Жирмунская читала. Ей аристократка Наталья Васильевна Голицына сказала: «Девушка, у вас талант. Надо попробовать печататься». Сад большой и сорный. А в прошлом году я пошла туда с журналистом Рюриковым. Мария Николаевна меня очень оживленно узнала, хотя я не была в Коктебеле пять лет. Она пожаловалась, что стало намного скушнее. «Евреи уехали, — сказала она. — Без евреев скушно».
