С мамой и папой на юге.

С мамой и папой.

Но когда она прибежала, он был уже мертв. Перед его похоронами мать вдруг сказала мне с большой обидой, что может теперь спокойно есть чеснок и не ожидать окриков со стороны отца.

Мой отец начал мне сниться. Он приходил по ночам и мучал меня. В одну из таких ночей я стала молиться прямо во сне, потому что ужас раздирал мое сердце и я не знала, как стряхнуть его.

Было это в ночь после спиритического сеанса с мадам Гретой. А мадам Грета была богатой австриячкой, коммерсанткой, и у нее помер муж, и она с ним общалась при помощи магнитофона. Включали магнитофон, круги вертелись, мадам Грета спрашивала:

— Фриц, ты меня слышишь?

— Слышу, — говорил Фриц.

— Фриц, как тебе там живется?

— Хорошо, — отвечал Фриц.

— Фриц, ты хочешь, чтобы я пришла к тебе?

— Еще бы! — ржал Фриц.

— Ты меня любишь, Фриц?

— Еще как! Давай скорее жми сюда! — отвечал Фриц.

Фрау Грету это очень умиляло. У нее было несколько катушек записей потусторонних разговоров с мужем.

Приехав в Москву по коммерческим делам, фрау Грета предложила нашим общим друзьям Северным подзаняться магнитофонным спиритизмом. Наши друзья Северные пришли к нам в мастерскую с магнитофоном «Грюндиг» и с фрау Гретой. Меня всю трясло от волнения. Включили «Грюндиг». Мадам начала задавать свои вопросы. Круги вертелись.

— Фриц, тебе нравится наша компания?

Молчание, круги вертятся.

— Фриц, ты хочешь с нами поговорить?

Молчание, круги вертятся. Фрау Грета многозначительно указала на них — там сейчас записываются ответы. Меня уже колотило всю, а не трясло. Потом Сережа Северный включил магнитофон, и все жадно стали вслушиваться. После вопроса фрау Греты: «Фриц, ты нас слышишь?» — раздался какой-то отдаленный, трансцендентный, как бы гитарный стон. На один из вопросов — как будто вздох и неразборчивое слово. Поскольку ответов, в сущности, никаких не было, я перестала так бояться и слегка освоилась.

Мадам Грета сказала, что сеанс прошел не очень удачно. Но, судя по тому, что было со мной дальше, он все же прошел удачно.

Кстати, мой сын, которому тогда было не более 3–4 лет, страстно не пускал меня на этот вечер — он плакал и умолял остаться дома. Я с трудом оторвала его от себя, и мы ушли. И вот чем дело кончилось: ночью мне приснился мой недавно умерший отец, в виде трупа, точнее, в виде скелета с пустыми глазницами, который хватал меня острыми фалангами пальцев, щекотал и расхохатывал, отчего я так хрипло и с отчаянием хохотала, что слышала этот свой страшный, хриплый и отчаянный хохот. Это продолжалось так долго, мучительно долго — этот злой дух, который, конечно, не был моим отцом, истязал меня своей щекоткой. Кроме того, я боялась взглянуть ему в глаза. Я знала, что они окажутся пустыми. А он призывал меня поглядеть ему в глаза. «Не бойся, дурочка, чего ты боишься?» И я взглянула ему в глаза, и они действительно оказались пустыми. И тут я начала молиться прямо во сне: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!», и этот чудовищный фантом стал отходить от меня, отдаляться, явно пугаясь молитвы. А я, обессиленная, опустилась на пол, как бы потеряв сознание, и, когда я в себя пришла — там же, прямо во сне, — я только чувствовала страшную легкость от покинувшего меня ужаса и понимала, что лежу на чем-то прохладном, приятном, освобождающем.

Я лежала, раскинув руки крестом, на паперти церкви, слегка припорошенной снегом. Я подняла голову и увидела в открытых дверях церкви своего мужа Витю, которого старушки обряжали в какой-то кружевной наряд, похожий на одеяние католического священника. И мы встретились взглядами и улыбнулись друг другу. Мы с Витей скоро разошлись после этого, и я начала молиться днем и во сне, когда меня одолевали кошмары. И каждый раз во сне я поражалась, какое сильное действие производит моя молитва. А днем я стала произносить эти сакральные слова, чтобы унять внутреннюю боль, которая терзала меня. Потому что как-никак я продолжала любить своего мужа, и развод с ним был для меня мучением.

Потом у меня в руках оказалась книга Блаженного Августина, и я удивилась совпадению слов молитвы Августина и моей. Однажды во время приступа острой душевной боли я принялась так молиться, стоя на коленях в маленькой комнате. Мне казалось, что я нахожусь в крошечной, тесной клетке, где нечем дышать. И вдруг дверь, в которую я так долго и тщетно стучалась, открылась. И меня охватило такое счастливое, блаженное ощущение, что я заплакала, но уже не от боли! И мне показалось, что вся грудь, и все легкие, и весь мой живот наполнились воздухом, и мне стало легко и спокойно дышать.

Так я молилась дома, одна, в тишине. А церковная моя жизнь началась так: в один из апрельских дней (как оказалось, это было Вербное воскресенье) я отправилась с весьма смутным чувством в переделкинскую церковь, потому что жила тогда в Переделкино и была в тяжелой ссоре с моим вторым мужем, с которым у нас все не клеилось и разваливалось.

Я вошла во двор маленькой, прелестной церкви на горке, и сразу стало очень солнечно, и я увидела, что все вокруг стоят с веточками вербы. Вышел толстый священник в сверкающей ризе, он окунал веничек в серебряную чашу и кропил веничком направо и налево. И тогда я подумала, что сейчас он окропит меня святой водой, и я вся напряглась в радостном ожидании. Священник взглянул на меня, окунул веничек в чашу и буквально облил меня, окатил меня святой водой. И все лицо у меня стало мокрое. И так заиграло и засверкало у меня внутри, и такой чистотой наполнилось вокруг, такой радостью, что я повернулась и пошла себе с мокрым лицом. И весь день ходила счастливая, в беспричинной радости.

Вот так я и стала ходить в переделкинскую церковь, а потом стала захаживать в нашу красную, кирпичную церковь на Речном вокзале и каждый раз получала то, за чем шла, — успокоение и радость. А после само собой получилось, что в случайном разговоре с одной знакомой она вдруг предложила мне креститься и даже предложила быть крестной матерью, и я была уже готова к этому. Я была, как чайник с толстым слоем накипи внутри и жаждала очиститься. Все совершилось довольно быстро. 14 июня 1980 года я стояла на коврике босиком в пустом подмосковном храме, и крестил меня молодой краснолицый священник, который сам предложил стать моим крестным отцом.

И вот мы живем на даче. В 1985 году, месяца августа. Уж как мы на эту дачу боялись ехать, уж как шли дожди и холодало все московское лето, и мы таскались с Пашкой по аллейке у нас, на Речном, взад и вперед, взад и вперед. И сидели возле песочницы в детском садике с рисованием в руках, и мучились морально и физически, шизически и химически. Вдруг настала адская жара в начале месяца августа, и я поняла, что задохнусь немедленно в Москве, в нашей прогретой, как железный мешок, квартире. И мы собрались наконец, и уехали, и въехали в зеленое брюхо природы, в ласковую сень сосен, в бревенчатый дом с интеллигентными хозяевами. И снова потянуло писать и воспоминать, хотя этого давно не хотелось. И вот я вдруг вспоминаю, что в такой же жаркий июньско-августовский день мы приехали с Витенькой Пивоваровым в такую же жаркую зеленую сень и сели на похожей лавочке возле дачного большого дома, двухэтажного и желтого, мы сидели и ждали, когда проснется хозяин дома, Корней Иванович Чуковский, известный в нашей стране всем и каждому. Нам сказали: вы подождите, Корней Иваныч спит. И вдруг в доме заплакал какой-то ребенок. И мы с Витькой сказали друг другу: Корней Иваныч проснулся. Мы слегка робели. Витя вез в папке иллюстрации к «Тараканищу» — мы боялись, а вдруг не понравится. И вдруг нам говорят: он проснулся. Идите в дом. Он вас ждет. И мы пошли наверх по деревянной лестнице, мы прошли через комнату, заставленную множеством книг и игрушек, и вышли на открытую террасу, где под ветром тоненько побрякивал висящий на веревочке серебряный колокольчик. Он сказал нам: «Ну, показывайте». Очень высокий, интеллигентный старик. И лицо умное, без маразма. И нос крупный, и седая челка, и длинные прямые ноги, и язвительная речь, и отсутствие чая и какого бы то ни было угощения. Иллюстрации ему понравились. Мне он сказал: «А кто вы по профессии?» — «Художик-модельер», — смутилась я. «То-то и видно», — сказал он, выразительно взглянув на мои пляжные резиновые вьетнамские босоножки, состоявшие из одной резиновой подошвы и перекинутой через большой палец петли. Дело в том, что по дороге, выйдя из дому, я сломала каблук своей лакированной малиновой босоножки, а другой летней обуви у меня не было. И пришлось ехать к Великому Мастеру в пляжных тапках. «Сапожник без сапог», — сказал он. Он звал меня «госпожа Пивовариха». «Пивоваров, а где твоя Пивовариха?» Он читал нам Вагинова и других обэриутов. Он мне страшно понравился. Это был первый глубоко интеллигентный человек среди писателей, которого я встретила. До тех пор мне такие не попадались. Мне приятна была его умная едкость: ироничных и острых людей среди писателей тоже не так-то много. А вокруг был огромный лесной участок, и на нем росли земляника и грибы. Я поглядела на фотографию молодого мужчины в комнате. «Какой у вас симпатичный сын, как на вас похож». — «Неужели? — притворно сердито удивился он. — Это сын моего дворника». Тоненько позвякивал колокольчик. Мы были такие молодые тогда с Витей. И мы ему тоже понравились. Уже со второй встречи он перестал быть язвительным и ироничным, и беседовать с ним было одно удовольствие. Я подарила ему мою единственную книжку «Тихое и звонкое» и написала на ней: «Хорошему учителю от плохой ученицы», хотя на самом деле вовсе не считала его учителем, а себя плохой ученицей. Когда сгорела потом детская библиотека Чуковского, вся состоявшая из книг, подаренных Чуковским и Чуковскому, я долго искала на мокрой обгорелой земле, усеянной лужами, пропахшей отвратительной гарью, свою книжку. Я подобрала кучи дарственных обгорелых книг, но своей не нашла. Собственно, я не помню ни одного слова из наших разговоров, кроме того момента, когда он читал нам стихи Вагинова и Олейникова.