Надрались мы до смерти. Сколько я там выпила водки этой проклятой? Забыться чтобы. И забылась. Ни фига не помню и не знаю. Заснула девушкой, проснулась женщиной, неужели все — фу, облегчение какое. Гадость какая. Даже блевала во сне. Фу, гадость какая.

Я на следующий день жду звонка твоего, а ты не звонишь. Я с ума схожу, а ты испугался. Испугался, что я девушкой была, невинная. Вся наполнена березовой водой. Девица трепетная, интеллигентная.

Я жду, а он не звонит. Вот мои детские стишки:

Любовь молчала в отблесках заката

Любовь не шла…

Как разрывается мое сердце от тоски. О Боже, как я люблю тебя, мой лисенький. Где ты? Не знаю. А потом я поехала на практику в Минск. И в Минске, на улице, увидала заспинное, туманное колыхание. Он подарил мне керамического петуха и мороженое. Мы пошли в театр на оперу «Яугений Анегин». По сцене ходил Пушкин, ревновал и был убит. Девушка Татьяна с толстыми грудями с ума сходила от любви. Долгими путями, сквозь синеватое стекло, дальнозорко прищурясь, витиевато глядели на золотой порошок (цитата из К. Ноклэмэри).

Я отвешивал порошочки в бумажке, зеленые и желтые шарики, витамины моей любви — наши шарики бодрые, скачут зеленые шарики, золотой порошок, серпантин. Толстогрудая девушка белая. Я аптекарь, здравствуй, моя девушка. Был старик, гнедой и застиранный, стал я юношей, ласковым, Пушкиным. Умер я из-за девы проклятой. Стал я ребенком белесым, в колясочке, в небо гуляючи, тыкаю пальчиком, бабушка пегая рядом с колясочкой. Костенька, Костенька, куда ты пошел? Я иду, бабуля, в младенчество. Я бреду, родная, к материнской груди. Молоко я чмокаю сладкое, розовый сосок у меня во рту. Брызжет, брызжет молочко. А был я аптекарь, синие колбы взглядом прощупывал, знал я немецкий, латынь и идиш. Все позабыл, только гуль да гуль. Гуль-гуль-гуль, гули-ба-юшки, мальчик мой. Ой, покакал ты, моя умница! Белую пеленочку желтым замарал.

А в Минске, в Доме моделей шла моя практика славная. Тупорыльчатые эскизы костюмов, манекенщицы с гладкими жопами. Закройщик — старичок еврей. Я людям служу своими примерками. А Минск — скушный город. Мы живем вчетвером в одной комнате. Спим по две девушки в постели. Все влюблены. Одна выйдет замуж за дипломата, уедет в Непал. Другая — за капитана грузинской волейбольной сборной. Третья поступит на «Мосфильм» и умрет. Самая жилистая, здоровая. Первую в Непале украдут, продадут в рабство. Она выйдет замуж за вождя, родит ему трех детей и меднокожей англичанкой со светлыми стальными глазами встретится Борхесу в сновидениях.

Он решил меня развлечь. Стал показывать мне свои работы. На одной картинке было изображено море — зелеными и синими карандашами были нарисованы волны. На волнах качалась лодочка. В лодочке сидела девушка. Видимо, его возлюбленная. Это не я, другая девушка. В руках она держала кошку. Белую кошку. Снежную королеву. Обратившись, кошка глядела в упор желтыми, ярко-желтыми глазами. На кошке была надета матросская шапочка. По ленточке вилась надпись: «Миноносец «Верный». На шее алая ленточка. Приглядевшись, я увидела, что это пионерский галстук. Кошка была огромная, толстая. Девушка щекотала ей шею, смеялась. Кошечка лениво мурлыкала. На другом рисунке была аллея, пустынная и темноватая.

На практике, 1950-е годы.

С плохо нарисованных деревьев свешивались голые ветки. В чахлой траве копошились змеи. Они были похожи на туго сплетенные веревки. По дорожке шла женщина в длинном белом платье. В руках она несла кошку. Белую. Женщина улыбалась загадочно, кошка обнимала ее за шею. По трупикам листьев, по кожистой спине дорожки шла надпись:

Печальная эта аллея

Была холодна, холодна…

И, медленным платьем белея,

Печально проходит она.

Недавно мне исполнилось 35 лет. Какой я уже старый! Незаметно промелькнуло время. Я был мальчиком. У меня были мама и папа. Моя мама любила одеваться в синее. Мария Сергеевна звали мою маму. Мой папа носил двубортный костюм. Степан Ильич звали моего папу. Как я любил своих родителей! Вечером мы сиживали под лампой с большим оранжевым абажуром, пили чай с баранками. Я молился на эти твердые, удлиненные, коричневые бараночки.

— Сашенька, испортишь зубы, — говорила мама.

Потом я влюбился. Ей было пять лет. Я привел ее к отцу и сказал: «Папа, это моя жена». Нам отдали большую комнату в нашей квартире. С утра до ночи мы играли в куклы и в кубики. Риточка — звали мою жену. Соседи отравили ее семечками — она поела и умерла. Риточка была очень хороша собой. Она так любила кошек, особенно белых. Мы ходили в Большой театр, слушали оперу «Чио-чио-сан».

Кто идет, кто идет, Ритуля, угадай.

Кто поет, кто поет: Баттерфляй, Баттерфляй!

Потом меня взяли в армию. Риточка долго плакала, провожая меня на вокзале. Ее тоненькие ножки сверкали в лучах заходящего солнца. Она подарила мне маленькую плетеную корзинку. Знаете, такие маленькие, детские плетеные корзиночки?

Разноцветные, красно-зелено-желтые. О, это кайф! Я уложил в такую корзинку свои пожитки: военную шинель, толстый кожаный ремень. Я положил в нее голубой конверт, надписанный Риточкой. Из конверта торчало легкое белоснежное письмо.

Милый Сашенька! Золотой мой муж!

Мне не жалко для тебя ничего на свете. Не сердись на меня — свою Риточку. Хочешь, я отдам тебе свою белую кошку? О, как пушиста она, как смела! Как резвы ее белые ножки! Как огненны ее карие глазки! Какое дыхание нежное, словно вздох розы вылетает из ее рта. А этот розовый язычок! Сашенька! Этот розовый язычок, утыканный маленькими острыми шипами! Уколи меня, кошечка, своим язычком! Приголубь меня, милая, карим зрачком. Утоли печаль мою, пустынная белая киска. Лепестки ссыпаются, печальная белая киска! Кошечка моя, кошечка! Моя драгоценная головка! Рита.

А эта мне не нравится. Ну что она какая-то длинная, я ее себе завел — оказалася невинная. Смешно даже. В наше-то время. Окончил я художественное училище с отличием. Я учился на отделении прикладной графики. Я влюбился в педагога Васильева. Он рисовал меня голеньким. Обогревал синим рефлектором мою нагую красоту. Мы целовались под звуки пластинки. С тех пор я обожаю Гайдна. Однажды он откусил мне два пальца. Я простил ему, ведь он любил меня. Мои детские пальчики. А эта мне не понравилась. Верзила какая-то, смешно даже. Зачем я ее потащил к себе? Глупо все вышло. Облевала все вокруг, стерва. Перед хозяевами неудобно. Марь Иванна вошла: «Это кто лежит?» — «Да так, — говорю, — тварь поганая». Столько нарядных женщин на свете, столько приятных мужчин! И в подъезде темном стоять хорошо, держась за оголенный свой хер, и пугать молодых девушек. И услаждаться, и пугаться самому, и радоваться. Вот я расстегнул штаны, стою, держусь. Опять она. Что она мне все время попадается? «Дурак», — говорит. Сама дура, лучше сюда, сюда погляди, здесь хорошо, здесь свобода, любовь, балда ты. Я мальчик с пальчиком, а ты девочка с мизинчиком. Будем любить друг друга. Не хочешь? Вот и я говорю: сука ты. Конечно, сука. По пустынной аллее шла ты, кошку в руках держала. На качелях качалась, паскуда! Кошку ласкала. Срать я хотел на твою кошечку! Ах, как хорошо стоять в темном подъезде на вонючем каменном полу! Ах, как хорошо глядеть на нарисованную мною декорацию! Вон она разевается. Вот она, матерая пизда. Вот он, хуй мелкотравчатый. Вот они смыкаются, сливаются. И я с ними. С вами, с вами! Я родной вам, ваше сокровище! Опять она, тварь такая, по ступеням спускается. Прижимает меня к себе, не дает стоять спокойно. Увидела, обрадовалась. Хуй с тобой, радуйся. Я подарил ей глиняного петуха за ласки-прелести. Я мороженое ей дал. В Минске, столице Белоруссии. В суровом городе каменном, скушном. Я декорации там делал для «Евгения Онегина». Кто за меня сделает? Пушкин? Пушкинзон? Абрамович? Вот идет маленькое дитя, четырехлетнее. На меня глядит — Ооооооооо! Хорошо! Небось маме скажет: «Стоял дядя с пальчиком». Небось бумажку возьмет, нарисует еще. О-ооооооо! Риточка, Ритулечка моя! У меня штучка есть, такая красивая. Как одену плащ, шляпу свою серую, как выйду к метро «Бауманская», как увижу двух харюшек миленьких. Харюшки мои восторженные, детки сливочные, мордочки измазанные! Глазок хлопанье, ручек вертешенье, ножек топанье. Девочки, Ритулечки мои, жены мои, красавицы. Рыжанская, ты куда отскочила? Иди ко мне, на коленки сядь! Я поглажу тебя по тельцу бархатному. Ооооооо, я в поле вопию, в поле чистом. Оооооо! Задушит меня страсть, нега томная. Оооооо, пойдем со мной в подъезд, на ступень присядь, расстегни-сними драну кофточку, обнажи-покажи мне плечики детские. О, простите меня, люди советские! Я такой же, как вы, только лучше вас!