Она вошла в метро, не глядя по сторонам. Чего глядеть, пусть глядят на нее, она девушка красивая, высокая, стройная. На ней, кроме новых туфелек, новая, приятного болотного цвета шерстяная кофточка. На кофточке воротничок, очень миленький, на воротничке две тонких белых полоски по краю, а у самой шеи две маленькие белые пуговки, не для застегивания, а так, исключительно для украшения, очень маленькие нежные пуговки, приятно поглядеть, такие нежные и так к ней идут, очень идут к ее нежной длинной шее и мягкому подбородку. Она девушка красивая, ничего не скажешь, очень симпатичная девушка, высокая такая, стройная, мало таких приятных девушек по улицам ходит. Снизу на кофточке тоже по краю две длинные белые полоски. Кофточка со вкусом. Тоже в комиссионке куплена, в магазине такую не достанешь, да, оказывается, такой зеленоватый болотный цвет ей к лицу, очень даже. А туфельки вообще просто прелесть. Они такие светлые, почти одного цвета с чулками, от этого ноги кажутся еще длиннее.
Она уже взяла в кассе билет за пять копеек, тут к ней обратился какой-то парень, что-то сказал, она не разобрала. Она сказала удивленно: «Что?» — и поглядела на этого парня. Парень был в синей куртке и держал что-то в руках, завернутое в газету. Он сказал: «Девушка, вам не нужна импортная вещь?» — «Какая вещь?» — удивилась она. «Вы не торопитесь? — сказал парень. — А то я вам показать могу. Очень хорошая вещь. Английская». При словах «английская вещь» сердце у нее екнуло. В те времена, в конце пятидесятых, в Москве еще очень мало было импортных шмоток. Одеты все были весьма убого, только «штатники» и «фарцовщики» ходили в заграничном, так что можно понять, при словах «английская вещь» ее девичье сердце затрепетало.
— Ну покажите, что там у вас? — нетерпеливо сказала она.
— Здесь неудобно, — сказал парень. — Отойдем.
Они отошли в сторону от кассы, но парень тянул к выходу из метро, и она пошла за ним, удивляясь, что английская вещь так непрезентабельно завернута в простую советскую газету, причем довольно старую и растрепанную. Вот они вышли из метро. Оглядываясь, парень развернул газету, там лежало что-то невзрачное, какое-то беловатое шитье, то ли красноватое, она уже не помнит. «Нет, спасибо, — сказала она. — Мне не нужно». И хотела пойти, но парень ее остановил. Он сказал: «Девушка, у меня есть очень хорошие вещи, только они не здесь. Я сюда побоялся принести, ну вы понимаете». — «Да конечно, — сказала она с готовностью понимания, — но мне надо идти». — «А вы далеко живете?» — «Нет, недалеко». — «А где?» — «Да здесь, рядом». — «Тогда пойдемте, я вам покажу, что у меня есть. Махеровая кофточка, красная, французская, закачаетесь. Ну и другое кое-что. Чулки американские со стрелкой. Это я сюда так просто принес, для виду. Здесь опасно, ну вы понимаете». Опять он взывал к ее пониманию. «А как вас зовут?» — сказал он. «Неважно», — сказала она. «Пойдемте, девушка, тут рядом. Вы такая симпатичная, вам пойдет». — «А куда идти-то?» — «Да ну совсем близко, в соседнем переулке, дом двадцать». Она как дура пошла за ним. Чего она поплелась за ним? За этим незнакомым, довольно подозрительным типом, который не глядел в глаза и как-то довольно странно усмехался. Почему она пошла за ним? Она вовсе не была какой-то особой тряпичницей, шмоточницей, довольно-таки скромная девушка, интеллигентная, из скромного советского трудящегося семейства.
Но тут чем-то запахло, какой-то непонятностью, какой-то будоражащей неясностью, что-то странное, дразнящее ударило ей в ноздри, как будто ей сделали укол наркотика, будоражащего и одновременно притупляющего все опасения. Она тащилась за этим парнем. Молча они шли по темнеющей улице, завернули куда-то, потом еще куда-то, она уже не понимала, где идет, и ей почему-то было смешно и весело. «Попала в приключение, — думала она. — На черта мне американские чулки? На черта махеровая кофта? Да у меня и денег с собой нет. Это все очень странно. Почему я иду за этим фарцовщиком? Куда он меня тащит? Что это за места? Не узнаю. Но раз иду, надо идти, поворачивать уже неудобно, этот тип подумает, что я испугалась». «Послушайте, у меня денег нету, — сказала она. — Я у вас не смогу ничего купить, только зря вам голову морочу». — «Потом отдашь», — сказал он не оборачиваясь.
И вот они вошли в большой темнеющий двор. Откуда-то появились еще двое. Выделились из темноты. Приветствовали того, оглядели ее. Она не помнит, о чем они быстро переговорили друг с другом. Да она и не разобрала. Перед ними оказалась дверь подъезда. «Вещи там, дома, — сказал первый. — Надо подняться». Ей стало не по себе. «Боишься, что ли? — сказал кто-то из них. — Тогда не ходи», — и хмыкнул.
«А чего мне бояться?» — сказала она. Ей было неловко показать, что она и в самом деле боится, но и в то же время как-то неудобно показать людям, что она боится их. Ей перед ними было неудобно, как бы они не подумали, что она может плохо о них думать, вот что. Вот ведь дура какая. На свете еще, наверно, таких дур не бывало. Таких деликатных, таких интеллигентных дур. Она побоялась обидеть чужих людей своими мыслями и поэтому, уже полная страха и нехороших предчувствий, стала подниматься по крутой лестнице, которая, как она вскоре поняла, оказалась лестницей черного хода, поскольку на площадках стояли повсюду в темноте мусорные ведра. И все-таки она шла, поднималась с этажа на этаж, и спереди шел один, а сзади двое или трое, ей уже невозможно было, как ей казалось, убежать. Черный ход. Если и крикнешь, не услышат, не откроют. Только кошки шныряют, да мусорные ведра поблескивают крышками. Веселенькое дело.
Она шла уже как обреченная. Шествие происходило в полном молчании. Она уже понимала, что если крикнет, то ей зажмут рот. Так они поднимались, наверное, пролетов семь. В почти сплошной темноте. Она еще попыталась о чем-то бодро у них спросить: где же, мол, ваша квартира, или еще что-то в этом роде. Так же бодро ей ответили. Да сейчас придем. И тут она поняла, что ее ведут на чердак. Это открытие ее уже не поразило. Парни распахнули перед ней маленькую железную дверь, которая, кстати сказать, уже была открыта, и ввели в просторные чердачные апартаменты, где сбоку стояла одна железная койка, покрытая брошенными на нее грязными одеялами. Кроме койки и тусклой электрической лампочки, свисающей сверху, она не заметила ничего. Но, видимо, был еще стол. Не мог не быть. И на столе пустые бутылки. Не могли не быть.
Кто-то из мужчин развернул сумку с грязными скомканными тряпками и сказал: «Выбирай». — «Мне ничего не нужно, — сказала она. — Отпустите меня, пожалуйста». Они засмеялись. Их было трое или четверо. Нет, кажется, все-таки трое. Самое странное, что их предводитель был еврей. Это ее очень поразило. Не тот, который предлагал ей шмотку возле метро. Он подошел уже во дворе, деловой, энергичный и даже как бы довольно интеллигентный, по крайней мере ей так показалось, и сразу взял дело в свои руки. Частично из-за него она постеснялась с ними не пойти. Немыслимо было предположить, что от еврея можно ждать чего-либо худого. Во всяком случае ей это не приходило в голову.
— Так, — энергично сказал еврей, — с кем из нас ты останешься?
Очень странно, но именно эта фраза поставила окончательно для нее все на свои места. До этого она, видно, все-таки на что-то еще надеялась. На еврея этого, что ли?
— Пустите меня, — сказал она. — Я ни с кем не останусь. Вы что, насильники, что ли?
Они грубо захохотали. Один еврей лет двадцати восьми, по одежде смахивающий на штатника, другой здоровенный малый неопределенного вида, но никак не бандитского, и третий, тот, что стоял у метро, внешность его совершенно испарилась из ее памяти.
Она поняла, что попалась. Она поняла, что на еврея нет надежды. Она поняла, что все. Конец. Никаких особых мыслей не было. Все было очень просто и ясно. Она оглянулась, увидела в углу небольшое распахнутое окно, вырвалась из их рук и бросилась к окну. Мигом она влезла на подоконник, вот уже она, молодая, длинноногая, в новых плоских туфельках, которым она для красоты пришила по переливающе-сверкающей чешской бусинке, бежит по коньку крыши, по самому краешку крыши, не огороженному даже самой малой решеткой, останавливается и глядит сверху вниз, в темный, совсем темный двор, почти ночной уже двор, куда она сейчас прыгнет. И странно, что нету страха. И даже как-то смешно немного. Вот, мол, какая дурацкая ситуация. Надо же! Вот не знала, что так бывает! Просто чушь собачья. Бред какой-то. Страх пришел позже.
