О, Бауманская! Страшилище моих ночей! Там за стеной с одной стороны жили Дина со своим мужем, и каждый вечер, и уже в постели, и колупая ногтем обои, я слышала, как они воркуют. Он ее называл «кочка». Он говорил: «Ах ты кочка, ах ты кочка!» «Кочка» значило котичка. И раздавалось всякое пошмякивание, пошлепывание, постукивание, побрякивание, почесывание, поохивание, поахивание, зевота, смех, хихиканье, прение, мрение — «кочка» была очень довольна. Ее муж был бывший военный, Дина со своим мужем дружили с дядей Лозиком и его женой Магдой, Магдалиной Иосифовной. Потом дядя Лозик устроил Фридленда, мужа Дининого, к себе в гараж. Фридленд пошел повышаться по службе и стал начальником гаража. Лозик работал у него под началом. «Ах ты, моя кочка! Ах ты, моя кочка!» Постукивания, позвякивания, побрякивания, похрюкивания, утробное урчание, мурчание, фырчание — я живо представляла себе, что там происходит, колупая ногтем выпуклые обои, которыми изредка проползали жирные клопы. А с другой стороны, тоже было очень весело. Там, в другой квартире, совсем другая лестница, все другое, и мы не знали этих людей, не видели их, но мы знали о том, что они там живут, догадаться было очень легко, потому что там жила ярая пианистка. Познакомились потом. Узнали — девушку зовут Марианна Аксэрт. Эта Марианна Аксэрт была отличницей консерватории, она без конца барабанила по клавишам, с ума сходила от счастья, барабанивши. С утра до ночи она неистово колотила обоими кулаками по клавишам, была отличницей, старательная была девушка, красивая, румяная, здоровая. И вот она, вставши с утра пораньше, принималась колотить. Не было покоя в нашей комнате ни на секунду. Бум-бум-бум, трах-трах-трах. Все тряслось. Вся комната наша сотрясалась. Трясся стол квадратный наш, на нем трясся канделябр церковный, из этого канделябра была сделана настольная наша лампа под оранжевым абажуром. Шкаф трясся — в стиле модерн, плохонький, и стиль уже ширпотребный, разъезженный, расхоженный, в каждом семействе в те времена стоял эдакий шкаф, и в шкафу подпрыгивала посуда и дребезжала, а за стеной Марианночка Аксэрт дубасила нежными кулачками по клавишам, и дрожали клопы, дрожали семейные фотографии, все дрожало даже в соседней комнате, у Дины со своим Кочкой, с Фридлендом. Даже слышно было все через ихнюю комнату, в кухне. Звуки проходили неистовые, могучие, через две наши комнаты и оказывались в кухне, и дедушка Мендел не мог их заглушить, бубня свою Тору, держа ее на коленях кверх ногами. Словом, веселая жизнь. Когда к нам приходили гости, они имели счастье тоже послушать этот бесплатный концерт, бесконечный, неугомонный: пьесы Рахманинова, «Масляница» Чайковского (особенно «Масляница» Чайковского!); Бетховен, Моцарт — какие еще есть композиторы? Гайдн, Шуберт, Шуман, Майкапар, Черни. Какие еще есть композиторы? Соловьев-Седой, Римский-Корсаков. Мало ли на свете всяких композиторов? Чудовищное количество. Крамской, Репин, Суриков, Айвазовский Иван Иваныч — композитор известный, знаменитый, словом — могучая кучка. Очень старательная была ученица! Как она любила «Могучую кучку»! Как могучая кучка любила ее! И могучая марьянина жопа выдерживала могучую Марьянину устремленность, и могучие марьянины кулаки поддерживали взвешенный в нашей комнате невроз. И я со своей мигренью в постели вынуждена была наслаждаться вместо тишины чудовищными звуками «Могучей кучки», и этой могучей жопы, и этой могучей отличницы. Очень было весело. Поболеть спокойно нельзя было в комнате. Вот к нам приходили гости — они частенько приходили, это было принято часто ходить друг к другу в гости — и постоянными свидетелями этих гостей бывали клопы и «Могучая кучка». И гости наслаждались видом ползущих по стене красножопых тварей и услаждались бесплатной музыкой, которая щекотала им нервы, потому что спокойно нельзя было слушать эти оглушительные звуки. С тех пор я очень люблю тишину. Много лет моей жизни прошло под оглушительное дубасенье, под жуткие стуки. С одной стороны, тихонькое похрюкивание парочки этой любовной, а с другой стороны, вечные звуки, звуки, звуки. Марианночка весной открывала окно, и звуки заполняли весь наш двор, и соседний, и еще целую цепь соседних дворов. Но я, увидев в окне (она иногда высовывалась в окно) ее облик, я полюбила ее сразу, безоглядно. Она почему-то мне дико понравилась, так она мне понравилась, мне показалось, что она изумительная красавица, и несмотря на то, что я ненавидела ее за то, что она исполняла, полюбила ее при этом со страшной силой. Как она мне казалась хороша собой, необыкновенно, изумительно! Она казалась мне таинственным, потрясающим созданием. А я, девочка, которую она терзала своими нудными вывихами, казалась сама себе маленьким детским клопом, незаметным и ненужным, а она такой талант, такая неистовая, целеустремленная, и пианино у них не в пример нашему. Когда я скребла по нашему пианино пальцами, мне всегда было стыдно, что меня слышат за стенкой. Я старалась играть как можно тише, я была уверена, что очень плохо играю, а Марьяночке что было стыдиться, она не срамилась ничего, ведь она же была отличница самой консерватории! Шутка ли — попасть в консерваторию, шутка ли — стать там отличницей! И все это было на нашей шее, на моей шее, на шее моего отца, моей матери, которой, кстати, эта музыка совершенно не мешала, на шее моего брата, который тоже не замечал ее, на моей шее, которая наслаждалась с утра до ночи, с утра до ночи, с утра до ночи. О, Бауманская, страшилище моих ночей! О, постоянное воспоминалище! Ну тебя, не хочу тебя вспоминать, уйди из моей памяти на хуй, уйди из моей судьбы на хуй, как сказала та женщина. Но куда уйдет из моей судьбы улица, на которой я родилась и на которой прожила двадцать два года? Ничто не уходит из нашей судьбы, ничто, ничто, ничто. Даже мы сами не в силах покинуть нашу судьбу и не уходим из нее, а остаемся в ней навсегда, навсегда, навсегда, мы частичные сотворители своей судьбы, частичные ее исполнители. А сейчас дождь идет за окнами. И мы опять решали проблему: ехать ли на дачу? Страшно неохота ведь туда ехать-то, потому что дача темненькая, хмуренькая — то ли день был такой? Но далеко она больно. И здесь оставаться тоже очень неохота, надо менять обстановку, а здесь окошко пыльное, и тоже несколько все поднадоело. Один сынок мой, вечнозеленый, вечноменяющийся, мой сынок, мой сынок, мой сынок, мое разнообразие. А вдали видна наша церковь на фоне зеленых деревьев, а за церковью видны балконные дома, пятиэтажные и девятиэтажные, а за ними кирпичные, а за кирпичными высотные строительные краны.

У меня есть несколько двоюродных братьев и сестер. Про Алика, двоюродного брата со стороны отца, я рассказывала, а теперь расскажу про Гарика, двоюродного брата со стороны матери, Гарика Индина, сына тети Фани. Тетя Фаня, между прочим, мамина шибздоватая сестра, она жива и поныне, ей 85 лет, она носится по экскурсиям, полуслепая. Она главный член клуба пенсионеров, она устраивает благотворительные концерты, водит своих пенсионеров по зеленым лужайкам, по театральным спектаклям. Вечно они кучей гуляют по снегу, катаются на лыжах, острят, ходят друг к другу в гости, ухаживают друг за другом, читают стихи. Тетя Фаня, выйдя на пенсию, стала вести такую бурную жизнь. Благодаря ей она жива и здорова. Как личность тетя Фаня не представляет из себя ничего необыкновенного, она очень резка, неприятна… ну, о ней и говорить неинтересно — человек как человек, со своими дурными сторонами и, может быть, даже и хорошими. Может быть, у нее есть и хорошие стороны, я их лично не знаю. А вот сын ее Гарик — существо интересное. Был другой сын, Саша, но он умер в возрасте 23 лет. А Гарику сейчас 50. Он только что развелся со своей второй женой. Гарик — существо необыкновенное, он большой говорун и мастер поговорить на любые темы, он может рассказать вам, как сеют репу, как строятся атомные ледоколы, о том, что такое гравитация и координация и что такое аэродинамика, и о том, на каком уровне люди должны общаться друг с другом, и как устроены их тела, и как устроены их души. Гарик, когда его видишь, он болтает беспрерывно, и все это очень остроумно, и сам он ржет как лошадь. При этом мамаша его говорит, что дома из него слова не выжьмешь. Вот какой наш Гарик интересный тип. Он, когда был молодой, был очень уродливый, а чем старше становится, тем интереснее. Интересный мужчина. Он развелся с женой и стал совсем интересным мужчиной. Судьба у него скромная, он многого не добивался. Он преподает то ли математику, то ли физику, то ли радиотехнику. А когда умер его отец Яков Германович, Гарик так долго носил в своем портфеле урну с прахом своего отца, что совершенно свыкся с нею. Он носил вместе с урной пакеты молока, бутылки кефира, батоны, кульки с мармеладом, деловые бумаги. Он то ли не знал, что эту урну надо захоронить, то ли знал, но ленился, и времени у него вечно не хватало. Короче говоря, он так несколько лет таскал урну с прахом в портфеле, потом наконец подумал, что зря он таскает ее в портфеле, тяжело слишком таскать ее вместе с кефиром. Он урну выгрузил и поставил на шкаф. И с тех пор она много-много лет стоит на шкафу. И вот сейчас наш интересный Гарик развелся со своей второй женой и, должно быть, урну с прахом отца оставил у жены на шкафу, потому что он все оставил своей жене, а жена, видимо, уверена, что это обычная ваза, и поскольку каждая женщина любит вещи, и чем больше оставляет муж (а нормальный мужчина оставляет все; как говорится, настоящий мужчина уходит с одним чемоданчиком), так вот она, видимо, очень довольна, что и эта ваза осталась вместе с нею. «Ну, — думает, — может быть, на черный день загоню ее где-нибудь там на толкучке за пятерку, мало ли что». Вот такой наш Гарик, мой двоюродный брат. У него была, знаете ли, собака огромных размеров. Он купил ее на рынке, когда она была еще щенком. На птичьем рынке, там, где продаются кошки, собаки, черепахи, птицы. Он купил свою собаку и 200 грамм червей, которыми он хотел покормить своих рыбок.