Как странно, только что пух летел вправо, а теперь летит влево. Теперь сумятица, разнобой: и вправо, и влево, и вверх, и вниз. «Шопы». В эстонском языке нету буквы «ж». Как передать весь кайф, все чудо прогулок по густому северному лесу? Он пуст, людей не видно. Комары, да густые черничные заросли, да беловатые длинные грибы. Да величественные, обросшие зеленым мохом, стволы сосен. Да я. Да вы. Да все со мной. И всё со мной. Да Верка Митурич со своей капризной, черноглазой дочкой. Идем, болтаем. Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков — какие прекрасные имена! Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков. Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков. Ой, что было однажды ночью! Ой, что было на громадном сером камне! Ой, что случилось на камне по имени Слон! Ой, хорошо это было, ой, смешно! Ой, смеху-то было, ой, хохоту! А что было? А мы сидели вдвоем с одной девчонкой наверху, на камне. Ой, с трудом нас туда втащили. Чуть руки не выдернули. Ой, мы сидим на теплом камне. Две женщины. Две молодые. Две красивые. А те, кто втащили нас, тоже молодые и прекрасные. Андрюша Монастырский, Колька Панитков… Ой, что они устроили. Как бешеные краем скакали они. Козлами скакали по камню они. Орали, визжали, как черти, по камню они. Чух-чух-чух. Растопыривши руки и ноги, надув щеки и вытаращив глаза, под причитания, под безумное стихоплетство, вылетающее из уст на ходу, на скаку, под заклинания, магические слова — бешеная скачка по краю. А Слон высотой с дом. Мы все как будто на крыше. Слон гигантский, серый, монолитный.

Яблочки красные, груши перепрелые

Крючковато крючковато крючковато

Клочковато клочковато клыкобрюхо, сладко-вымя

Мерзопакостюшечки-костяшечки

Сухо трутся, сухо трутся

Да по краю, да по краю

Да поскачем, да поскачем

Смерть-житуха, смерть-житуха, смерть-житуха!

Черепаховые ножки шебуршали, шебуршали…

И вот мы пришли и сели, и рассыпчатая влага раскинула вокруг свои цепкие лапки, и мы глядели и слушали, как девочка с голыми ногами в короткой белой юбке и красных носках свистела в стручок акации, и бегавший рядом черный щенок с высунутым розовым языком, и белая кошка, мирно ходящая, и два палевых голубя прошли, мотая головами при каждом шаге, и один остановился, капнул на землю, и другой клюнул что-то, и стал чистить крыло, и пух еще летит, и вдруг один поджал лапки и лег на землю, грелся на солнышке, и копошились рядом тени листьев, тени длинных веток двигались и переливались на рыжем песке, и островерхая куча песка была насыпана в детской песочнице, а голуби представляли собой мирную семейную пару, а пух все летел, и кирпичная красная стена напротив просвечивала, и сквозь нее те же тени, и та же трава, и белые люпинусы — белые конусы на зеленых ногах. Черезвычайно пусто и очень наполненно. В совершенно пустом, переполненном саду собирается кто-то есть. Кошка перед нами гуляла по зеленому столу, вырывалась из наших рук, розовые уши светились, из бумажки какое-то кушанье — обнюхиваясь с собакой — нечто, вроде бы творожок. Куда он полез? Уже взрослый мальчик, а лезет на дерево. Что-то, вроде бы творожок — взмахнув крылышками — крылышкуя золотописьмом тончайших жил — другой пришел и в кузов пузо уложил — ремешком хлещет первого на дереве — подскакивает — гулкий звук ремешка — прибрежных много трав и вер. Детский сад. А бедный-то Ремизов! С обмороженными руками в госпитале. Второй все хлещет ремешком. А первый все лезет и лезет на дерево — никак не залезет, — а на Слоне среди ночи — среди светлой северной ночи, похожей на день, — мы веселились и плясали, и чертили свои вычурные письмена в светлеющей ночи, расписывались пальцами, носами, плечами, животами, ногами. Оставляли росчерки дикого смеха, витиеватые росчерки повисали между соснами — так хохотали, пели исступленно, горячий огромнейший камень, вечереющее утро. Длинный Колечка на камне. Красивый Андрей на камне. Дико пляшут на камне. Расписываются в вечности, накапливают росчерки жизни, прочерченный воздух визгами, песнями, смехом, бормотанием, притоптываниями, прихлопываниями. Вошло ли в тело камня? Вошло. Ушло ли в небо эстонское, серое, ночное? Ушло. Осталось ли во мху, в песке, в мыслях, в руках, головах, ногах, грибах, чернике, спящих эстонцах, дремлющих пнях, зрячей траве, стынущих бревнах? Осталось. О волшебные ночи в Кясму! О простые деревянные сараи — длинные, с многими дверьми. Серые. Вдоль заборов. Плиту зажгешь, сковородку поставишь, сбегаешь в лес, нарвешь грибов, вымоешь и жаришь. От сковородки до грибов — пять шагов. От грибов до моря — пять шагов. От моря до сторожевой вышки — пять шагов. От вышки до пышных кустов малины — пять шагов. В кустах малины бормотать… О свинцовое море! О ловля закатов! Ежевечернее упоение. Успокоение. На мысу, на молу, где мокрые камни, где сухая ржавая трава, где пучки желтых мелких цветков, где вдали остров, называемый Портов, где утонула старушка-курортница, где столько змей, столько змей. Где вьется, жужжит, плавает, хлопает, попискивает, поскрипывает, тренькает, дышит охваченное, подхваченное, дарованное, чудесное, копошится, ползает, остается и не остается, детский пароходик зарастает травой. Железный остов во дворе детского сада. Дети спят. Запах яичницы сладкий. Разметались руки и волосы. Чисто, нежно, слегка потненько. Постелька к постельке — все белое. Воспитательница — строгая девушка. Смотрит хмуро в окошко.

Не будите, не будите, не будите

Засыпаю засыпаю аю аю

Ао а-а-а

Берег красный

Наверно горячий

Трогаю рукой

Гладкий какой!

Руку трудно оторвать

Указательный палец

Попадает в ямку

Прорастает

Зеленеет

Рука — ветка

Шея — ветка

Лопаются почки возле уха

Какое горячее утро

Пружинят под ногами камни

Соседка тетя Маня смотрит и кивает

Она же умерла

Почему она мне все время снится?

Она поправляет волосы и смеется.

Тетя Маня Штерлинг, соседка, Мария Соломоновна. Замужем была за Александром Степанычем. У них комната большая была, метров сорок. Там щас Магдалина Иосифовна, параличом разбитая, мучается. А раньше — большой рояль, черный — я все играла, бывало, «На дороге жук, жук» и «Ах, вы сени, мои сени». Александр Степаныч, маленький такой, хороший, в очочках, незаметный да тихий. И вдруг событие — у Александра Степаныча, тихого и скромного, вдруг вылезли изо рта две длинные белые глисты. Взяли и вылезли прямо из горла. У простого бухгалтера-счетовода. А тетя Маня, толстенькая, пышная, все манные котлеты жарила и приговаривала: в хозяйстве ничего не должно пропадать — из рыбьей косточки иголку можно сделать. Из ночного горшка — кастрюльку отличную с крышкой. Из манки — румяные котлеты манные, да еще с киселем. Из протухшего творога — коврик вышитый. Из вышитого коврика — химическую реторту. Налить в нее мочи немножко, нагреть, взмахнуть рукой — получится суп картофельный, на мясном бульоне с фрикадельками. Из тряпки — лифчик с бретельками. Из кошки — собаку. Из собачки — отличницу консерватории Марианну Аксэрт, из ее неумолчного шума — чистое золото невроза, расплавленное, тягучее. Ах, неврозики мои, цветики степные, что глядите на меня, темно-голубые? И о чем вопите вы в день веселый мая, среди солнечной травы нервами играя? Хорошо бы без неврозов, без психозов, но тогда и без творчества. Хорошо бы без творчества, да не хочется. Тетя Маня с моей мамой ругались на кухне. Ой, орала моя мать, визгу было-то! Истеричная была моя мама женщина. Довести до крику ничего не стоило. Бывало, соседки заведут, злые нехорошие, а мама моя кричит-распаляется соседушкам на радость.

Они решили поехать на теплоходе, они купили билет до Горького, в здании Речного вокзала — о, что это за здание, господа! Целая эра, эпоха, 30-е годы, серый асфальт, сзади длинная прямая река. И на берегу стоит длинный каменный корабль, у него высоченная мачта, а на мачте большая красная звезда. Звезда поворачивается вокруг своей оси под ветром, в стены корабля вставлены большие керамические тарелки, на них изображения первых советских строек, Днепрогэс, ранние советские самолеты: в облаках, с красными звездами на крыльях они совершают головокружительные виражи, из них выглядывают в самолетных очках и в шлемах знаменитые советские летчики: Чкалов, Байдуков… Согнув руку в локте и приставив ладонь козырьком к очкам, они глядят вперед, белозубо улыбаются, они видят в отдалении лет такого же белозубого Гагарина и серьезного Титова и эту бабу — как ее? — Терешкову. Терешкова несется ввысь в ракете. «Милая Валя, вы согласны стать моей женой?» — шепчет Валерий Чкалов. «Да, я согласна, родной». Ты мой берег, мой меховой воротник, мое сгущенное молоко! Я посажу тебя в ракету, и мы с тобой достигнем космической высоты, в высоте мы расстелим белую скатерть на круглом столе, поставим на нее желтые и красные розы, откупорим шампанское. И выпьем за здоровье Иры и Игоря, которые справляют свой медовый месяц, плывут по каналу Москва — Волга в комфортабельном белом теплоходе «Максим Горький», в двухместной каюте второго класса, он и она, налитые соком, страстные, горячие, как ватрушки из печки. Чем они там занимаются в каюте своей? Ясное дело, любовью. Они пыхтят от страсти, как два самовара, они целуются, обнимаются, шипя, вонзаются друг в друга, пронзают друг другу сердца и тела кинжалами, идут в ресторанчик и долго сидят в ожидании мучных оладьев с повидлом и жидкого чая с лимоном, и, наевшись, возвращаются к себе, и снова любовь, и поздняя осень в окне, тянутся ярко-оранжевые и густо-малиновые берега, начинает падать ноябрьский снег; кружится в воздухе белая пелена, а мы плывем по реке, а вместе с нами волны, волны, а за нами чайки, и вдруг прямо посреди реки из воды торчит церковь, только купол затопленной церкви, а где-то в Угличе или в другом приволжском городке я вижу на причале в толпе Марь Иванну Сарманову, она глядела очень задумчиво куда-то вдаль, одинокая и затерянная, но вся оттуда, из моего детства, пышнотелая еще и почти не изменившаяся. «Марь Иванна! Марь Иванна! Я это, я, вы узнаете меня?» Увидала, узнала, улыбнулась, замахала рукой.