Все кота нашего обхаживает. Представляешь, Лень, прям на грядке у меня, в моркови ебутся». — «Проблема! А как Валя ваша?» — «Растит огурцы. А как же — ща мы под голавля водочку с огурчиком. Валька с парника килов пять огурцов приволокла. И дачников позовем. У нас дачники снимают, Леонид Ильич. Хорошие, интересные. Он Игорь, она Ирина. Сынок у них Паша. Говорит, от первого мужа. Я ей верю. Способный мальчонка, все рисует, рисует. Она литератор, Леонид Ильич, для детей пишет». — «А чего пишет-то?» — «Стишки всякие. Хорошие, я читал.
Жил-был синий, синий вечер
С белой круглою луной».
— «Интересно получается. Что же они, как муж и жена жили?» — «Ха-ха-ха. Юморист вы, Леонид Ильич. Как муж и жена! Сидят на террасе, чай пьют. Наша бабка у них спрашивает: “Вы, видать, некрещеные”. Говорят, да. Этот Игорь типа грузина, то ли армяшка какой. Глазищи круглые, так и зыркает. Мы с ним водку пили. Они пришли дачу снимать и говорят: “А как вас, хозяин, звать?” А я говорю: “А Сашка”. А они: “Ну, Сашка как-то неудобно”. — “Ну тогда Шуркою зовите”, — смеюсь. Так и стали жить. В магазин ходят. Намедни купили арбуз».
Окна террасы открыты. Я рисую акварелью. Под террасой пруд синий посверкивает. В пруду плавают презервативы и дохлые рыбешки. Я сажусь на деревянные влажные ступени у самой воды, изумительные зеленые ветки свешиваются в воду. Цветет черемуха, или уже отцвела. Цветет желтыми цветами чистотел, или уже отцвел. На живой воде солнечные блики, или это лед. Подплывает маленькая серая рыбка — или она уже сдохла, отравленная заводскими водами. А вода все сверкает, так тепло, и солнечно, и тенисто, так изумительно вечереюще, прохлаждающе, тающе, плавающе и летающе. Я плаваю вдоль берега в зеленоватой мутной воде. Страшно много ряски, но это так удобно — вылезешь из воды и тут же дома и, мокрая, вытираешься у себя на террасе. В большой комнате под образами даже днем горит лампадка. Желтющая, совсем высохшая старушка подходит к нашему крыльцу, расставляет ноги и писает прямо в землю. Вот она стоит, писает. Ты что, не видишь ее? Девяностолетняя бабушка, бывшая служанка баронессы Остен-Бакен. Где баронесса? Нет ее. Где ее Остен-Бакен? Нет его. Где ласковая переделкинская старушка? Нет ее. Где коллега-литератор Даниенбург? Нет его. Где Леонид Ильич Брежнев? Нет его. Где Юрий Владимирович Андропов? Нет его. Где Константин Устинович Черненко? Нет его. А кто же есть? Горбачев — молодой, лысый, с пятном на лбу, подающий надежды.
Я сижу у воды. У самой воды. Подплывает лодка. С Леонидом Ильичом и Александром Трофимовичем. Они выгружают из лодки свежих трепещущих голавлей, весело отфыркиваясь, вытаскивают удочки. Леонид Ильич без пиджака, в модной рубашке с короткими рукавами. Вежливо подмигивает мне.
«Ну как, Михална (Моисеевна)? Пошли, примем по стопочке? Где твой Ричардыч-то? Неужто на работе? Вот сердешный. Целыми днями на сейсмостанции! Все землетрясения да тайфуны, все циклоны да ураганы». Эх, Игорь сердешный. Да что вы, товарищи, вот он. Мы идем с вами и Пашку с собой берем. В гости к Сашке на ту половину. Ба! А в гостях-то кто! Борис Леонидыч Пастернак, Евгений Александрович Евтушенко, Валентин Петрович Катаев, Дмитрий Дмитрич Шостакович, Валентин Дмитриевич Берестов, Эмма Эфроимовна Мошковская, Агния Львовна Барто, Константин Устинович Черненко, Александр Трофимович Твардовский, Александр Сергеевич Пушкин, Михаил Юрич Лермонтов — полна комната гостей. Гости пьют водочку, закусывают селедочкой. Среди стола — парные огурчики. На сковородках жарятся голавли. Леонид Ильич, распаренный, довольный, обмахивается платком. Тянется к гитаре. Снимает со стены. Нежно, властно проводит по струнам. Пятиструнка издает нежный стон. Гости вздыхают, чокаются. «Выпьем, — предлагает Дмитрий Дмитриевич. — Выпьем за наш народ, нашу партию. За цветущие наши поля, за широкие наши равнины». — Все поддерживают, шумно чокаются, закусывают парным огурчиком.
Вилками едят жирных голавлей. «Вкуснотища!» — говорит Агния Львовна Борису Леонидычу. «Да», — говорит Борис Леонидыч.
Где дом с простою злой собачкой?
Где с огородом сорный сад,
Где наш хозяин Шурка с тачкой
Ходил под мухой, жизни рад?
Я, Борис Леонидыч Пастернак, светоч поэзии русской. Я жил в большом коричневом доме — перед окнами березы, за березами кусты, за кустами гора, на горе церковь.
Прощай, лазурь Преображенская
И золото святого Спаса,
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.
Я сочинил много хороших стихотворений. Я написал несколько романов: «Смерть в табакерке», «Кусты и души», «Рояль», «Сегодняшнее и сны», «Одурь». Это мои романы. Циклы стихов: «Сумерки», «Зарево сердца», «Алеют снега», «Сирокко», «Блеющие оркестры», «Блюющий солдат», «Блажен, кто верует», «Блок», «Цикады и я», «Цикорий», «Цитрусовые», «Циммерман и К°», «Асфальт под ногою», «Нерукотворное», «Белые следы», «Узкоплечье», «Безумство и рукопожатье», «Бледность — не порок», «Береза в сладостном тумане», «Бердичев», «Пегий олень», «Пижмы и фижмы», «Афоризмы», «Мои университеты». Стихотворения:
«Куда?» («Куда, куда вы удалились…»)
«Зачем?» («Зачем открыты двери сада…»)
«Конешно» («Конешно, я о вас забыл…»)
«Любовь» («Любимая, придите, молю…»)
«Зеленый стол» («Он, восходя над гривой сосен…»)
«Папироса» («Она сидела на полу…»)
«Амур» («Молчи, скрывайся и таи…»)
«Сельдяная бочка» («Смеркалось. Выходя в аллею…»)
«Ты» («Ты снимала халат, упадая…»)
«Две руки» («Две руки притаились во мгле…»)
«Роман с Андромедой» («Блуждая во тьме полусонных мечтаний…»)
«Безумие» («Как безумие красиво пляшет с разумом вдвоем…»)
«Житель смерти» («Житель смерти пришел и лежит…»)
«Потасовка в ночном» («Широко раскинулось ночное…»)
«Травы и нравы» («Блюститель спокойствия выходит на ринг…»)
«Округлый листок» («О, округлый листок!..»)
«Любодарное» («Я плакал в Храме голубом…»)
«Черные очки» («Жди меня, и я вернусь…»)
«Колибактерин» («Уж коли бактерии, так…»)
«Бефунгин» («Бифидум, бификол…»)
«Нежная грязь» («Нежногрязная даль безоглядная…»)
«Плечо» («Спустилась бретелька на гладком плече плоскогорья…»)
«Голубь» («Полоская тела в синеватой купели…»)
«Суффиксы» («Сумерки суффиксов стынут устало…»)
«Дуня» («Дуй в меня, узкоплечая дева!..»)
«Властно» («Прошел, сминая ряд созвездий…»)
«Ленин» («Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»)
«Сталин» («Стальной цепочкой обовью…»)
Я сидела на лавочке. Бирюзовой, грязной. Рядом с красным кирпичным детским садом. Тек тополиный пух, он утекал мимо, вправо, и земля была покрыта длинными пуховыми гусеницами. Гусеницы пересекались, образуя узор, а за решеткой зеленела трава, а из нее поднимались отдельные безвестные стебельки, из коих мы в детстве делали петушка и курочку — сдерешь рукой со стебелька серебристые ости, и образуется фигура — если с малым хвостиком, то курочка, если с длинным, то петушок. Эй, Володя, маленький демон, приди, подуй мне в лоб — я не буду смеяться, я буду вспоминать. А, да, да. Вот оно — маленькое эстонское местечко, блаженный северный рай. Серое, тяжелое море. Да-да, это — то. Пух летит. Сквозь пух — стена кирпичная. Сквозь стену кирпичную — кусок сада. Сквозь кусок сада — серое, тяжелое море. Выйти на мол. Он узкий и длинный. Раздеться. На одежду положить камешек, чтобы не сдуло. Резкий ветер. Медленно, осторожно спускаться по мокрым, крупным камням, опустить одну ногу до колена в блаженную серую воду. Встать обеими ногами, войти поглубже — не бойся, под ногами песок. Песок. Песок. Песок. Плывешь. О, это изумительное забвение себя в воде! Это погружение в воду, и в свою душу, и выход из души вовне, наружу. В холодноватую или теплую субстанцию, колышущуюся — опускаю лицо, смотрю вглубь — то темное золото, то черное серебро. Пузырьки, пузырьки… Рука белая, как в тумане. Тело длинное и белое, как в тумане. Доплываешь до большого, торчащего из воды камня. Трогаешь мокрый бок, оглядываешься. По молу идет семья, едет велосипедист в жокейской шапочке. Эстонский мальчик — белобрысый и надменный. Кучка эстонских детей, непонятно галдящих, таинственных, плохо к нам, приезжим, относящихся. Мы им мешаем, они на своей земле, а мы чужие. Мы как скользкие гады, мы им не нужны, они нас ненавидят. Они преследуют меня, когда я иду одна, громко что-то орут — я, естественно, не понимаю, — а когда я сижу и перышком рисую с натуры разрушенную церковь, они садятся рядом, хохочут, поют и пукают. Очень громко пукают, нарочно. Любите меня, любите. За что вы меня ненавидите? Владимир Львович дует мне в очи. Я поворачиваюсь к детям и говорю им тихо, но внятно: «Дети, вы — жопы». Хохот и пуканье прекращаются. Обескураженные дети шопотом переговариваются. «Шопы?» — слышу я недоуменное среди эстонских фраз. Мои слова произвели сакральное действие. Преследования прекратились. Теперь меня встречают уважительные взгляды. Со мной даже начали здороваться.
