Мухи летали. Комарики пели песни. Он погладил ее колено. Босоножка упала с ее ноги. Она обвила его шею горячими руками. Они снова поцеловались. «Давай распишемся», — сказал он. «Давай». — «Давай поженимся». — «Давай». — «Давай полюбимся». — «Давай». — «Давай повьюжимся». — «Давай». — «Давай пойдем к тебе». — «Давай». — «Давай будем вместе по вечерам читать журналы». — «Давай». — «Давай устроимся в одном депо». — «Давай». — «Давай вместе вставать по гудку. И одновременно входить в проходную». — «Давай». Он поймал комара. Она почесала лодыжку. Он вынул из нагрудного кармана свой паспорт, перелистал его. «Семенов, Борис Владимирович». Играл радиодинамик. «Лебединое озеро» Чайковского. Они закружились в вальсе. Они споткнулись. Они упали. Он цепко приналег на нее. Она не сопротивлялась. Девушка, рассматривая экспонат, думала о далеких годах войны, о нашей героической победе, о том, как простой советский лейтенант Лазарь Менделеевич Хасин, первым ворвавшись сквозь озверелую пальбу недобитых эсэсовцев в логово врага, в густом пороховом дыму мощным рывком оторвал эту ногу у лежащего на кожаном диване отравившегося фашистского диктатора. Со славным трофеем под мышкой Лазарь Хасин вернулся в боевую часть и с той минуты не расставался с этой ногой, вплоть до того момента, когда он торжественно передал ее Музею Великой Отечественной войны. Лазарь Хасин — это мой дядя, прошедший всю войну пешком от Москвы до Берлина. Он жив и поныне, ему 72 года. Счастливо избежав грозных превратностей судьбы и вернувшись живым и здоровым с войны, он работал механиком в автобусном гараже, а сейчас самоотверженно ухаживает за своей женой Магдалиной Иосифовной, уже шестой год разбитой параличом.
Сойдитесь, соберитесь, мои мысли, мыслишечки! Сойдитеся, слетитеся, крупиночки, сокровища! Слетитеся, скопитеся, скопитесь, соберитеся во одну гору.
Когда мы сегодня вышли на улицу — вернее, не на улицу, а в нашу длинную речновокзальскую аллейку, земля вся была белая и мягкая от тополиного пуха.
На Мосфильме, начало 1960-х годов.
Голуби ходили с намотанными на красные лапки белыми клубками, как будто в пуховых толстых носках. Белый пух, перемешанный с зелеными листьями, — очень красиво. Появились два розовощеких мальчика и горящими спичками подожгли белую пушистую пелену. Кучки мелких оранжевых огоньков устремились в разные стороны. Живые эти язычки слизали кусок белого поля и мгновенно потухли. Густое месиво пуха летело в воздухе.
На Второй Брестской нашим соседом был алкоголик Коля. Маленькая злая старушонка, его мать, подрабатывала у нас в массовых сценах на «Мосфильме». Коронной ее ролью была роль бабки с петухом: старухе велели держать петуха, и она его держала.
Коля сдавал пустые бутылки. Он толкался на Тишинском рынке, очень добродушный и пожилой, нищенски одетый, подбирал окурки, в квартире от него воняло нестерпимо. Квартирка была малюсенькая: Колина со старушонкой комнатка, да наша большая, да Зориных.
Геленджик, 1968 год.
Оттуда, из квартиры, выкатился однажды ко мне мой лучезарный ребенок, и я вскрикнула у входа, увидев себя, двухлетнюю, неимоверно уменьшившуюся, как Алиса в Стране чудес. У моего сына в детстве был очень лукавый вид, у меня у самой, повторенной, был очень лукавый вид. Я выбежала навстречу себе в синих домодельных штанишках и нелепой курточке, сшитой бабушкой. С какими-то позолоченными пуговками. Я страшно обрадовалась сама себе. Алиса большая и Алиса маленькая глядели друг на друга в радостном остолбенении. В моих загорелых руках был чемодан, я приехала из Геленджика. Где росли реликтовые сосны, испуская над каменными тротуарчиками острый древний запах. Много было этих курортных мест и местечек. Дома отдыха, подмосковные, южные. Комнаты на несколько человек. Женщины, надевающие и снимающие лифчики и ревниво оглядывающие свои незагорелые груди на загорелом теле. «Ой, девочки, а пошли на танцы. Ой, девчонки, я втрескалась, не могу. Вы его видали, интересный такой, чернявенький. В синих джинсах. Классно в пинг-понг режет». Пыльная спортплощадка, транспаранты, в столовой натюрморты с фруктами и морские дали. Ковровые дорожки на лестницах. Смертная скука. Вечерние танцы. Утренние морские купания. Разогретые деревянные лежаки. Ой, девочки, чего вчера было. Тамарка из пятнадцатой с Юркой со своим идут, а в кустах кто-то лежит. А это зав. санатория. Пьяный в дребезину и с девчонкой обнимается. Девка тоже пьяная, рыжая такая. Он ее специально в одиночную перевел. Чтоб удобнее было. Девка рыжая такая, Валькой звать. Дура. В ресторан ходили. А сам женатый. Двое детей. Они есть садятся, а у них Петер на столе. Они об него руки вытирают. Прямо об головку. Во рту у Петера солонка, ротик приоткрыт. Он голенький сидит, прям на столе. Не могу, девки! Из носика горчицу выжимают. Жена мужа гусем кормит, а он косточки обсасывает, да Петеру в головку, в щелочку, в копилочку. А потом о волосики руки вытирает. А тот рад. Глазки синие, сам невидимый. Фамилия немецкая. Купили в Германии. Ножки голенькие. Главное, девки, его не видно совсем. Просто посолить захочешь — сунул ему в рот руку, и на тебе. А в щелку — всякий мусор. Умора, девки! У него в животе пластинка крутится. Тирольская песня. «Петер Шметтер». Немцы таких в каждом доме держат. А ест только рыбный суп. Да и то чуть-чуть. А Тамарка Зуева из третьей с зам. директора целовалась на танцах. Он ее тоже в отдельную. Ой, бабник, девки! А сам интересный. Говорят, хорошо это дело делает. Тамара из 25-й говорила. Тамарку знаете? Интересная такая. Жопа во, ножищи во! А Борьку Пастернака знаете? Ну как же (говорит Сашка, хозяин нашей дачи в Переделкино). Носище — во! Сапожищи — во! Я всех знаю. Хороший мужик был. Я у него кадку чинил. А Катаева знаете? Выпивали вместе. От выпить любит! Я у него забор починял. Как придешь, сразу: «Шурка, разломим поллитру!» А этого, как его. Каверин еще. Хороший мужик. Культурный. У него жена еще, Софья Марковна. Я у них чердак крыл. Больная женщина. С сердцем там у нее что-то. А сама все ко мне: «Шурочка, Сашенька… почини мне крыльцо». Я недорого беру. Я мужик добрый. Другие ломят, а я нет. У Евтушенки теремок строил. У него собака злющая. Как кинется — а я ее в рыло сапогом. Я не погляжу, что он Евтушенко. У него один ребенок дефективный. И второй тоже. А сам он мужик отличный! Мы с ним пиво пили. В «Сетуни». Еще эта, как ее… Ахма… как ее назвать-то. Татарка-то. Ахма-брюлова. Вобще татары — народ хороший. Муж у нее веселый. Еврей. Мне Валька моя говорит: «Чтой-то все по татарам да по евреям ходишь?» Рождественского знаешь? У него в доме голые бабы живут. Прямо так живут, раздетые. Штук тридцать. Он им специально баню отгрохал. Я строил. Все упитанные такие, интересные. Он, что ни ночь, с новой бабой. Так, говорит, на Востоке положено. У них прям, знаешь, на участке два дома — и написано «проспект Бобика Рождественского». Он, говорят, с Брежневым знаком. Он с Брежневым рыбу удил. Солнце светило. Брежнев приехал в желтой соломенной шляпе. Брежнев шел по улице с двумя перекинутыми через плечо удочками. В летнем белом костюме. На ногах сандалии. Леонид Ильич шел ловить голавлей. Он вышел на пологий берег переделкинского пруда. Вдали дымил трубой завод презервативов. Леонид Ильич сел в лодку рядом с нашим дачным хозяином Шуркой. Шурка взялся за весла. «Поехали!» — скомандовал Леонид Ильич. Лодка плыла по серебристой воде. Слева — лесистый берег отлого подымается. Там, возле самой воды, — дачники-купальщики. Привстав с махровых полотенец, все машут платками. «Ну как водичка? Хорошая?» — «Очень, Леонид Ильич. Теплая вода. Искупнемтесь?» — «Я бы рад, товарищи, да некогда — вот голавлей с Александром Трофимычем поудить решили. Хороши голавли-то больно. Отменно хороши». — «Чудак ты, Леонид Ильич, ты что ж на мормышку-то ловишь? Голавлей сеткой надо брать. Взял его, этакого, да прям свеженького в ушицу. Голавля хорошо свеженького брать. Голавль — хитер он, брат. Только по утрам клюет. А как, Леонид Ильич, вобще дела?» — «Да что наши-то дела, вы лучше о себе расскажите, Александр Трофимович». — «Да вот собака у меня странная, Леонид Ильич.
