Поглядите на нее.
Она такая красивая.
Ноги длинные у нее,
платье короткое.
Мы танцуем менуэт.
Знакомый с папкой удаляется. Нам встречается тончайшее дерево. Оно все состоит из одной гибкой ветки. На нем несколько белых яблоневых цветков. Я перевожу с нее взгляд на узкую белую длань, похожую на руку моего сына. Передо мной висит картина. Динарий кесаря. Копия. Какая хорошая копия. А я толстомордая жопия. Я сижу на поблекшем диванчике. По-турецки согнувши ножки. Фарисей — вылитый разбойник. С красной серьгой в ухе, жуткой коричневой буйволиной рукой протягивает монету. Крючковатый нос, крупный лоб с залысинами. Вот тебе копеечка, ну, что скажешь? Скажу, что вижу. А что ты видишь? Все вижу. А что ты знаешь? Все знаю. А что было? Все было. А что будет? Все будет. А что сейчас? А сейчас, голубчик, терпение. Терпеть надо, голубчик. Терпеть надо, мой милый. Девочка, голубчик. Надо терпеть. Научись терпению. Ты многое умеешь. Но никогда не умела терпеть. Вот и учись. Для того и посылаю. Для того и одаряю. Для того и осыпаю. Ты смотришь мне в глаза, только не уходи.
Входит полковник, ухажер мамаши Рыжанской. В руках он несет картонную перевязанную коробку. В коробке рыжие сандалии для Рыжанской: они ярко пахнут кожей, они поблескивают в сумерках. Софья Александровна, мать Рыжанской, распахнув круглые еврейские глаза с загнутыми кверху ресницами (загибает специальной машиночкой, а мы упоенно глядим), принимает дар белыми руками — «Иренок, что тебе принесли! Что тебе принес Сергей Павлович!» Верхняя губа Рыжанской надменно морщится. «Иренок, нравится?» — «Не нравится». — «Почему?» — «Потому что я не выношу вонючего Сергея Павловича. Сколько раз я тебе говорила, сколько раз запрещала с ним встречаться!» Сергей Павлович сконфуженно чешет живот в форменном кителе. Мы с Фимкой перестаем целоваться, смотрим вниз, ждем, чем кончится эта сцена. Мы знаем, чем она кончится. Рыжанская швырнет сандалии на Бауманскую прямо на рельсы, под бегущий трамвай. Рыжанская неистовая. Она не выносит поклонников своей матери. А мамаша одинокая. Муж Аркадий погиб на войне. Хочется любви и ласки. И большой военной зарплаты. Рыжанская царапает ногтями живот Сергея Павловича в бессильной ярости: «Сколько раз я вам говорила, чтобы вы сюда не шлялись! Неужели вы дурак?» — «Мудак он», — подсказывает с потолка Фимка Друц. И цитирует из себя: «Там, в темно-розовой дали тлел закат утомленный. И глаза мои увидали твой облик, печальный, влюбленный…»
Сергей Павлович, обиженно скрипя начищенными сапогами, поворачивается и уходит, отдав честь Софье Александровне, — хлопает дверь, лестница — бывшая лестница Института благородных девиц — полого спускается, пахнет мочой и кошками. В дверь 13-й квартиры напротив входит Дина, Дина Александровна, злобная дочь тети Мани. Тетя Маня, седая и круглая, жарила на сковородке манные котлеты и читала мне лекции по хозяйству: «В доме ничто не должно пропадать, Ирочка. Из прокисшей вишни можно сварить компот, из рыбьей кости сделать иголку…»
Почему она так боится снов? Как она ухитряется дрожать от страха даже во сне, когда ей приснится что-нибудь, напоминающее плохую примету. Она говорит себе во сне: фу, это плохая примета. Как плохо, что мне это приснилось. Не надо, чтобы мне это снилось. Экая гадость. Заячьи ушки. Ведь это так плохо. Кто-то когда-то мне сказал, что это страшно плохо — это к болезни, к беде, к испытанию. А вареная капуста? Вареная капуста — это просто кошмар! Это к войне, к убийству, к обмороженным пальцам ног, к отрезанному уху. А горящее здание Большого театра в конце темной улицы? Вообще-то очень красиво. Широкая темная, может быть, ленинградская или лондонская улица, может быть, Невский проспект или Риджент-стрит. А может, дело и в Праге. В Праге, что ли? Нет, не в Праге. А может, и в Праге. Нет, кажется, не в Праге. В конце темной пустой улицы взрываются черные клубы дыма. Война, что ли? Наверное, война. Ну и хорошо. Ну и черт с ней, ну и пусть. Из черных клубов вырывается яркое желтое пламя. Горит белый Большой театр. Почему такой высокий? Горит колесница с конями. Клубится черный дым. Красивый пожар. Плохая примета. Огонь — плохая примета. Когда-то кто-то сказал. Или не сказал. Или сказал. Или просто подумал. Или мне показалось. Почудилось. Дура ты, вот кто! Надоела мне вся твоя дурацкая мнительность, вся твоя трепетно-боязливая склонность к приметам. Что ты боишься черных кошек?
Ну что ты трепещешь перед голенькими детьми, писающими в горшок? Плохая примета. Или хорошая? После горящего театра снился мальчик, писающий в горшок. Приятный младенец. Прозрачная желтая моча. Нежная детская пиписька. Дура ты, дура. Чего ты всего боишься? Нельзя же вечно дрожать от страха. Один страх тянет за собой другой, другой приводит третий, третий подгоняет четвертый, как у Метерлинка в «Синей птице» идут страхи густой серой толпой — а, аааааа! а-а, а-ааааа! Меряй себе температуру, делай клизмы, дурочка. Слушай, сиди себе по-турецки, прикрытая двумя клетчатыми пледами. Слушай, как за дверью по кухне двигается толстая, благодушная твоя, седая твоя, любимая твоя свекровь. Что ты сердишься, дурочка? Что ты раздражаешься? Не бойся страха. Люби старушку Эмму Николаевну. Вообще всех люби. Ты всех полюби. Ты просто люби всех. Ты люби все. Ну что ты любишь только себя? Это очень вредно. Это плохо для здоровья. А тебе надо поправляться. Тебе надо наполниться радостью, как воздушный шар горячим воздухом. Тебе надо подняться над вонючей бренностью — нет, не над вонючей, дурочка, не над вонючей надоевшей обыденностью, над горячей пульсирующей жизнью, — и не надо над ней подниматься, надо в нее окунаться, надо ей пропитаться, надо ею питаться, надо пытаться, пытаться, пытаться. Что она там делает? Зачем она там хлопает в свои сухие ладошки? У нее ум, как у мошки. О чем она говорит? Чайник, чайник, чайник. Сыр-сыр. Редиска. Какая хорошая погода. Но ведь это и есть жизнь, дурочка. Твоя свекровь — сама жизнь. Вот она ходит, с умными карими прекрасными глазами, ножки у нее синие, как у курицы, брюшко у нее отъевшееся. Она круглый день жует своим круглым ротиком. Когда она подходит ко мне со своим очередным идиотским вопросом, она преисполнена благодушия, как подушка ватой. От ее благодушия веет безумием и безразличием. А тебя ведь все должны любить. А ты ведь такая прекрасная. Самая прекрасная в мире. Ты талантливая, яркая, неповторимая. Ты ценная, бесценная, единственная, красивая, благовонная, благострунная, благостройная, встроенная, перестроенная, устроенная, расстроенная, солнышко мое, вот ты кто! Я тебя очень люблю! Ты такая хорошая. И все тебя любят, все обожают. И все такие хорошие. И за тобой ухаживают. Укутывают в горячее полотенце. Варят курицу. Покупают редиску. Сажают картошку. Полют, сеют, веют, курят. Покупают, торгуют, гуляют, размножаются, перемежаются, воркуют, ругаются, сколачивают, размолачивают, зафигачивают, околпачивают. Ах ты, милашка! Но мне не хочется на дачу. Ах, вам не хочется на дачу. Но я надеюсь на удачу. Конечно, дочка, на удачу. Мне по плечу решить задачу? Вам по плечу решить задачу. А много ли я на свете значу?
Да, много я на свете значу? А мало я на свете значу? Да, мало я на свете значу. Но все же я чего-то значу? Но все же я чего-то значу. А вдруг мне хочется на дачу? Нет, мне не хочется на дачу… Вот интересно, как захочется кого-нибудь полюбить, вдруг взял и полюбил.
Дядя Лозик отвез ногу на трамвае. В музее ее поместили в большой стеклянной витрине. Ее можно обойти и разглядеть со всех сторон. Вот пришла девушка, склонилась и глядит. Простая русская девушка. Курносая, в белом платье. Возможно, Валя Приходько. Возможно, Нина Коноплева. Возможно, Рая Залман. Когда я родилась, ее еще не было на свете. Когда я училась в школе в седьмом классе, ее родители познакомились в летний день в Парке культуры и отдыха. Он был в серых широких штанах и в сандалиях на босу ногу. Она была простая русская девушка в белом платье. Борис угостил ее мороженым, и она лизала его длинным розовым языком, и густые белые капли падали в разогретую выемку платья и на асфальт в тополином пуху. И на сандалии серьезного Бориса. Под мышкой у него была свернутая трубкой газета. Во рту сигарета. Он глядел на нее прищуренным взглядом. Он шел с ней рядом. К пруду. Синему пруду. Они оглядели запруду. Они вдвоем сели в лодку. Он обнял свою молодку. Она ущипнула его за бородку. Она лизала мороженое длинным своим языком. Он показался ей давно знакомым. По пруду плавали утки. Что-то бурчало в желудке. Они пошли в пельменную, заказали по порции пельменей — он с уксусом, она со сметаной. Ах, какие славные пельмешки. Горячие, на железных плоских тарелках. Тут с ним что-то произошло. На него снизошло. Он стал ей читать газету. Передовицу. Удавиться! «В нашем планировании должны сохраняться тенденции к всемерному увеличению роста трудящихся, повышению высокого качества уровня производительности, высокоудойности коров, поскольку — как говорят в народе — зима не ждет. Как говорится, готовь сани летом, а телегу зимой. Крепить ленинские принципы трудовой солидарности! Да здравствует хуй!» Они сели на лавочку. Кусты закрывали их от взглядов. Он обхватил ее за плечо. Она склонилась к нему. Он поцеловал ее. В губы. И почувствовал сметанный привкус пельменей.
