… Фальцетом завизжал худой, дочерна обгорелый безумец и с треском разодрал на себе тельняшку. Под полосатой тканью обнажилась мелковолосая грудь. Пульсировали жилки на шее. Человек, ощерив длинные желтые зубы и растянув в улыбке суховатый рот, вытянувши руки со скрюченными пальцами, стал приближаться к посмертной маске Волошина. Ноги у него подгибались, лицо стало из желтого бледным. Он прижал маску к своей груди и швырнул в маэстро. Кровь залила бритое темя. Синие глаза исступленно молчали.

— Хотят ли русские войны? — раздался приглушенный, хрипловатый голос, —

Спросите вы у тишины.

Спросите у моей жены.

Они едины и верны.

Они страшны в тупорылы,

Они миляги и кутилы,

Они бедняги и повесы,

и Афродиты, и Зевесы.

Владимир Львович снова погрузил меня в забытье, и мне представился маленький вонючий коридор, ведущий в столь же вонючую кухоньку и ответвляющийся в крашеную кисельного цвета ванную комнату. Я рыдаю. На белом кафельном краю. Мои плечи трясутся. Мне 22 года. Я плачу, всхлипываю в безутешном, бесконечном, истерическом, слезном натиске.

Вы самцы и самки,

А я катаю санки.

Дурочка малолетняя,

Двадцатидвухлетняя.

Я плачу час. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Я реву белугой, все мое лицо перетекло в слезы, оно багрово, а в комнате мать, отец и брат. Они меня обидели. Почему меня всегда так обижают? Почему все меня так обижают? Почему мне так больно, так одиноко? Почему меня никто не любит, не понимает? Я плачу, как дитя, чтобы меня приголубили, прижали к горячему сердцу, утешили — возьмите меня, возьмите на ручки, унесите из ванной, положите на мягкий диванчик, в нежную постельку, утрите мои слезы, любите меня, любите, ловите меня, ловите! Играйте мне на клавесине Баха, утирайте шелковыми салфетками алые уста мои, устала я плакать, обидели меня — какие вы жестокие, злые, вас много — целый мир, а я одна. Маленькая, нервненькая, брызжущая. А я девушка статная, крупная, брызжущая. Я в институте учусь. Способный художник. Все меня хвалят. Вешают натюрморты в коридоре институтском напоказ — мамочка, приди ко мне, пощади — я захлебываюсь, я не могу больше плакать, а она не идет, они там трое, и старший брат — проходит часов шесть, десять, двенадцать, пятнадцать, я плачу сутки, меня уже нет, осталась лишь лужа воды у подножья берез, и тут стучится моя мать, она пришла меня утешать. Ванная полна слезного пара. Моя мать говорит: «Ну, ладно, ладно, успокойся». Она гладит меня по голове. И я, половозрелая, 172 сантиметров росту, ценительница Бодлера и Рембо, поглотительница Дебюсси и Стравинского, тычусь в материнское плечо и глухо замираю от долгожданной материнской ласки. Я еще продолжаю всхлипывать, но это уже так сладко, так сладко, так сладко… Меня пожалели. Мама, мамочка, ты меня любишь, и я тебя люблю, ты добрая, ты меня пожалела, такая добрая, такая жалостливая! — так кончались все наши ссоры с тех самых времен, когда я стала сознавать себя, я всегда бесконечно плачу, всегда бесконечно жду примирения — и вот оно приходит, кайф сладости, успокоения.

Видимо, что-то такое испытывал Достоевский во время эпилептических припадков: озарение, прозрение, размягчение души. Душа — рыхлая, мокрая земля, теплая, исходящая паром, в нее сыпется теплое семя любви и мира, и прорастает, и растет, и колышется — зеленеет до потолка высокий ярко-зеленый овес, и тут же редкие синие васильки, а над потолком — там солнце, горячее, сладостное, ну сколько можно плакать? Ирочка, перестань.

О, мама, я уже не плачу!

Как много я на свете значу,

Ведь я твоя, ведь я твоя

И ты ведь любишь так меня.

Моя любимая, простая,

Я от любви твоей растаю,

Росой алмазною сверкаю.

Убогий, грязный коридор.

Блестящий свет. Пустынный двор.

Там голуби шныряют тихо,

Там кошки бегают вовне.

О, ты, любви моей портниха!

Они там в Тбилиси разбили трюмо. Софа прислала письмо. Дядя Иосиф заболел бедный. Щас чай будем пить. Овсяное печенье. Бедный, бедный. Сладкий чай. Павлик. Павлик. Где Павлик? Не хотите ли пройтись? Ирочка, перестань. Моя бедная. Моя девочка. Миша, подойди, звонят. Да-да, алле. Неужели. Бедная, бедная Ирочка. Над Москвой циклон. Две недели дожди. Дожди, дожди. Жди меня, и я вернусь, только очень жди. Жди, когда наводят грусть темные дожди. Клопы, клопы. Остоебело. Когда я выйду замуж? Когда я рожу своего Пашку? Пашенька, любимый мой, где ты? Любарик, любословчик мой, любезный.

Ватрушки вышли хороши. Овсяное печенье, тягучий рассвет за окном. Кашляет отец. Это я кашляю. Я просыпаюсь. Владимир Львович, хилый демон с желтыми глазами, нежно вытягивает из меня, как длинную тягучую соплю, мои любимые неврозы, один за другим. И я сопротивляюсь, брыкаюсь, мотаю головой, не хочу.

Не хочу никаких гостей.

Не хочу никаких вестей.

Я построю себе сарай

Из обглоданных старых костей,

Из табуреток без ножек,

А также из драных кошек,

Из щепок, из шляпок, из щебня

И буду в нем жить смущенно

Во времени жить смещенном

Со своим дорогим Ущербом,

Со своим хромым и горбатым,

Со своим дорогим и щербатым,

Надоевшим и едким как мыло,

Со своим ненаглядным и милым.

Я лечу распластанно над кухонным столиком. Фимка Друц хватает меня за лодыжки. Мы взмываем к потолку. Мы ложимся на потолок и целуемся, опутанные розами любви, присыпанные мелкими зелеными листьями. Зеленые острия травы проталкиваются у меня в подмышках и между ногами. В коричневом полумраке кружатся белые бабочки-капустницы, порхают острокрылые пташки, лепестки роз, лепестки, лепестки — розовые, красные… Какой аромат. Фимка закрывает глаза. Я лежу, укутанная негой его объятий, его рыжие, рыжие патлы, его тощая куриная шея, его сикилявые плечики — я впиваюсь в них пальцами, я целую красные Фимкины губы. Мы одно. Кто со мной, о Боже? Витя, это ты? Или это ты, Игорь? О да, это ты, мой Игорь. Мой муж. Мой красавец. Голова твоя крупная, как у породистого жеребца, голая, как колено, по краям мягчайшие черно-седые волосики. Душистая твоя голова! Тяжелая, как бревно. Душистая твоя голова, тяжелая, как бревно. Душистая твоя голова, тяжелая, как бревно. Горячие плечи твои закрыли от меня весь мир. Оооооооооо, не могу. Не могу больше. С ума сойти! Ааа-ааааа… Игорь, Боже мой, о Боже, Господи, Боже мой! Игорь, Игорь, с ума сойти, не могу больше. Ммммммммммм. Провел рукою по ее лицу, лиловое и желтое возникло, цветы картофеля растут в ее глазах, она прополотая, мягкая, сырая, и черная и теплая земля. Цветы картофеля растут в ее глазах. Цветы картофеля качаются над ней. Цветы картофеля растут в ее глазах. И клубни наливаются в груди. И корни белые буравят ей живот.

УУУУУУУУУУУ — с ума сойти. Какой он весь горячий, весь жаркий. Горячо от тебя, жарко. Ты кипяток. Задыхаюсь я, уйди, обожгло, обжигает. О Боже мой! Уйди. Не уходи, нет, не уходи. Нет, нет, нет, прошу тебя, не уходи! Куда ты, зачем ты отвернулся? Ну что я такого сказала? Опять я болтаю черт знает что. Нет, нет, не уходи, прошу тебя, любовь, не уходи.

Что мы делаем здесь, на потолке? Фимочка, это ты? Тощий еврейский юнец на берегу моря? Какая здесь грязь. Сколько дохлых мух! Сколько пустых ржавых консервных банок. Клочки бумаги с летящим косым женским почерком, клочья желтоватой ваты, они катятся под ветром безумными клубками, как перекати-поле. Фимочка, где мы? Сколько лет прошло? Ваши глаза сверкнули мне на голубом небе. Фимочка, это ты? Или это ты, мой Витя? Мы идем с тобой по темнеющему переулку. Центр Москвы. Весна. Цветут яблони в темноте. Каменный детский сад за синим заборчиком. Деревянный огромный гриб-мухомор, под ним желтый песочек со следами детских подошв. Слева — желтоватое конструктивистское строение. За ним дом, похожий на парижский, с резными черными балкончиками. Мозаика, стиль модерн, стеклянные двери. Витиеватые окна с черными рамами. Мы страшно смеемся. Мы так влюблены. Мы идем, взявши друг друга за руки и вытянув их вперед. Мы танцуем менуэт. Прямо тут, в переулке. Мы шествуем по переулку в медленном пылком менуэте. Помнишь, мой пузатый Витенька: Пара-рира-рим-пам-пам, пам-пам, пам-пам, пам-пам! Пара-рира-рим-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам! Пааааааа-рарим-пам-пам-пам-пааа-аа-рарим-пам-пам-пам! Паааааа-ра-рим-пам-пам-пам-паааа-аааа-ам! А-а-ам! Навстречу нам знакомый. «Привет, детки. Как дела? — засунув руки в кармашки, сверкая глазенками. — Витя, потрясная книжечка вышла у тебя. Я купил. Какое издательство? Детская литература. Офигительно».