Однажды мы имели счастье сидеть в целой компании еврейских писателей из журнала «Советиш Геймланд» — они все тоже поместились вправо. Тевье Григорьевич Ген уговаривал нас побольше кушать. Он был одет бедненько, в какой-то пропыленный лаб-сердачок, черные висящие мешком штаны и белый картуз времен Февральской революции. Он лукаво рассказал нам, что он пишет сейчас большой и сложный роман на идиш, где проводит новую интересную идею, что надо побольше кушать. «Я уже поправился на десять кило. Это все оттого, что я хорошо кушаю», — и смеялся, застенчиво прикрывая рукой длинные гниловатые зубы. «Почему же вы такой худенький?» — удивилась я. «Это я сверху худенький, — хихикал Тевье Григорьевич, — а снизу я очень толстый». И сам бывал доволен своей шуткой, и призывал нас взвешиваться на весах каждый день. «Это очень важно», — говорил он. Когда я стала оказывать ему дружеские знаки предпочтения, потому что он казался мне странным и беззлобным созданием, он принял знаки моего невинного внимания за ухаживание и честно, хотя и слегка испуганно, сообщил мне: «Ирина Михайловна (картавое «р»), есть писатели, которые любят бросать своих жен. Мне стыдно признаться, но я не из таких. Чем виновата моя старая жена? Она не сделала мне ничего плохого. Разве я должен ее бросать, как вы думаете? А другие бросают».
Главный редактор «Советиш геймланд» Вергелис три сезона подряд чавкал, как свинья, рядом со мной за «правым» столом. Он объездил весь мир, этот прыткий, энергичный, как динамо-машина, пятидесятилетний красномордый холерик. За едой он всегда тарахтел и смеялся, сверкая красным угреватым носом и золотыми коронками. Он считал себя очень изысканным и элегантным и был женат на дочери Катаева Жене. «Когда меня однажды спросили, что бы вы хотели, я им сказал: я хотел бы, чтобы евреев оставили в покое, не надо нам ни вашей любви, ни вашей ненависти: оставьте нас в покое». Этот гнусный лицемер, разъезжая по всему миру, ретиво проповедывал советский образ жизни и с пеной у рта доказывал на всех литературных конгрессах, что советским евреям живется замечательно.
Лев Израилевич Лондон. Похожий на верблюда старик, очень высокий, до неимоверности глупый, бывший главный инженер самых важных и престижных московских строек, как, например, комплекса СЭВ: «Вы не знаете жизни, — говорил мне Лев Израилевич. — А я знаю жизнь. Я прошел ее суровую школу, и мне есть о чем рассказать людям». Строчки из его романа звучали примерно так: «Галя вошла в кабинет и смело посмотрела прорабу прямо в лицо. “Мне нужен шифер!” — выкрикнула она. Лицо ее горело. Иван Васильевич устало потер высокий лоб, встал и немолодо прошелся по кабинету: “Галочка, ну откуда же?! Правление отказало нам в стройматериалах. Я и так ночи не сплю. Карцев торопит. Звонит каждый день. Вьюнков двадцатую телеграмму прислал. Аврал кругом! А вы шифер!” Галя поправила нежный золотистый завиток, выбившийся из-под косынки, и крикнула: “Люди устали ждать! Вы сами говорите: аврал кругом, а наш пятый участок простаивает уже вторые сутки!”»
Сквозь Баха (скрипичные рыдания Гидона Кремера), сквозь запах подгорающих макарон, бульканье шипящего постного масла, сквозь вечереющий день, сквозь останки прошлогодней травы, проросшей ярко-зеленым мохнатым ковром, сквозь круглые желтые головы одуванчиков, сквозь важность маститых лопухов, сквозь чириканье мелких птах, именуемых по-русски «воробей», сквозь воронье наглое хриплое харканье, сквозь беленый потолок с желтыми разводами и темной дырочкой посередине, сквозь колышащиеся жалюзи, сквозь ожидание врача, сквозь всплывающее пухлое тело тревоги, сквозь мое голое тело, валяющееся на диване, сквозь все это — куда? К началу, к истокам. В середину, к разливам. В будущее, к шапочному разбору. Дача Касаткиных помещалась в лучшем месте Подмосковья, в Палихе, Раздорах, Отдыхе, на Николиной горе — были мы там зимой, справляли Новый год. Собрались компанией, студенты и студентки, второкурсники. Взяли водки, пива и консервов. Дача огромная, министерская. Неуютная, как приемная высокого начальства. Холодная, чиновная. Выпили, закусили. Пошел секс. Андрей Безхабаев удалился с подругой наверх, уже на ходу задирая ей платье и сминая нижнюю накрахмаленную юбку. Остальные тоже разбрелись по темным углам. Мы с Андреем Касаткиным, сыном дачного владельца, оказались в огромной хозяйской постели. Пьяный Андрей стал домогаться моей любви.
Я отбивалась. В тот момент, когда я, кажется, могла уже и сдаться, потерять свою девическую честь в пьяном угаре новогодней ночи, под нашей кроватью послышался странный гулкий звук. Оцепенев, мы прислушались. Слышалось побулькивание, чавканье, шебуршанье, мы почувствовали толчки, и вдруг чья-то тощая нога в длинном сером носке стала медленно выползать из-под кровати. Потом показались белые изысканные пальцы с золотым перстнем-печаткой, узкая длань, вслед за нею раскинулось по полу тощее дирижерское предплечье, обернутое во что-то вязаное, потом из-под нас тихонько стала выдвигаться нежная херувимская голова, блондинистая, кудреватая, с оплывшим лицом, с полуоткрытым слюнявым ртом и влажно-поблескивающим внутри языком, с закрытыми, плотно сомкнутыми очами. Потом вылезло все остальное и разметалось рядом с нами внизу, всем своим видом показывая, что ему, этому выползшему явлению, нету до нас никакого дела, что оно живет какой-то своей особой жизнью, что у него свои планы, свое прошлое и будущее. «Кто это?» — прошептала я. Андрей нагнулся, перевернул голову лицом кверху, схватив ее за патлы, и воскликнул: «Еб твою мать, да это же Арсений! Ты что здесь делаешь, мудак?» Арсений вздохнул, вывалил язык, открыл мутный глаз, окатил нас спиртным перегаром и еле слышно выдохнул: «Доброе утро». «Мудила, — сказал Андрей. — Невозможно наедине с девушкой остаться». Арсений Касаткин вдруг встал и, не удержавшись на ногах, упал прямо на меня. «Падло! — сказал Андрей. — Отвали. Не трожь мою девочку». Арсений же вцепился в меня своими белыми клешнями и заснул на мне как убитый. Мы вдвоем с Андреем отволокли его в ванную комнату и кинули прямо в ванну. Но стоило нам вернуться к прежнему занятию, как из-под кровати показался тучный женский зад, и на карачках выползла такая же в стельку пьяная девица. Вслед за ней грузинского мрачного вида пожилой мужчина в черном костюме со смятой гвоздикой в нагрудном кармане. За ним две небольшие, на вид страшно порочные девочки-подростки в одних рубашонках на худых полурастерзанных тельцах, потом выскочил пыльный клоп, и подкраватную компанию завершило появление Фимки Друца, которого я не видела сто лет. Он был в голубых шелковых кальсонах, в черном ручной вязки свитере, как у Хемингуэя, в радужном шейном платке, с кучей рыжих, хорошо пропыленных под кроватью волос. «Фимочка», — спьяну обрадовалась я. Фима стал блевать желто-розовым месивом, в котором виднелись куски свиной колбасы, вместе с колбасой из него вылетали возвышенные слова: «Февраль… бл… достать чернил и плакать… бл… писать о феврале бэээээа… навзрыд». Он судорожно блевал на подоконник, в цветочный горшок. Остальные, медленно разминаясь, лежали в углах. Грузинский тип смачно целовал одну из девочек. «Сволочи, — сказал Андрей. — Сколько раз я папаше говорил: не давай ключа этому подонку, он нам дачу спалит». Одна из девочек вдруг очухалась и стала бегло играть на пианино прелюд Рахманинова. (Я знала, что Арсений Касаткин учитель в музыкальной школе.) «Молчи, сука!» — сказал ей Фимка. Потом мы все вместе продолжали кутить: Андрей принес из машины еще три бутылки водки и две банки баклажанной икры. Все обнимались, рыдали, блевали, Фимка читал стихи, мотая головой и громкой картавя:
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры…
Девочки сидели у него: одна на правой, другая на левой ноге. Арсений тоже присоединился к компании, горбоносый, элегантный, аристократичный. Андрей был не слишком умный и не больно изысканный тип, но с ним было весело и престижно. Благодаря Андрею я объездила все московские рестораны на черном министерском ЗИМе, возил нас настоящий персональный министерский шофер. Чаще других мы посещали ресторан «Советский». Шикарный, парижского типа, с колоннами, высоченными потолками, золотом, огромными стариками-швейцарами. Сидя за круглыми столиками, мы уплетали черную и красную икру, копченую осетрину, маринованные маслята, киевские котлеты, поистине изумительное изобретение дореволюционной гастрономии, эдакое продолговатое куриное золотистое блаженство на легкой косточке. С другого краю украшенное белым бумажным резным венчиком. Разрезаешь котлетку, а из нее долго вытекает расплавленное, теплое сливочное масло. Когда мы там бывали, цыган там уже не было и в помине, а раньше ресторан «Советский» был «Яром», где пели цыгане. «А поедем, братцы, к “Яру”…!»
