Родители Саяны умерли, когда она была совсем крохой – погибли в авиакатастрофе. Она не помнила их и поэтому не скучала. С самого детства отца и мать ей заменили еще не старые бабушка и дедушка. Но когда Саяне исполнилось 12 лет, бабушки не стало – её убил рак. Дедушка тогда стал очень печальный и с тех пор почти не улыбался. Только иногда, когда смотрел на Саяну. Когда она приносила грамоты со школы, награды, золотую медаль. Дедушка рано ушел на пенсию, но подрабатывал в такси, чтобы они с внучкой не нуждались. И конечно, он ничего не знал о шаманстве, так как был простым советским человеком русской культуры и не мог помочь Саяне, хотя понимал, что что-то не так с ней и временами просто подходил, обнимал ее и говорил: «Ты такая, какая ты есть. Мир примет тебя, но ты должна для начала принять себя сама».А когда Саяна уже училась в институте, не стало и дедушки. Так она осталась совсем одна со своим даром или проклятием.
Ритуал назначили на следующую ночь. Место выбрали на берегу Красноярского водохранилища, там, где когда-то, до затопления, стояла та самая латышская деревня, откуда шли голоса, которые чувствовала Саяна — теперь здесь был только песчаный пляж, поросший редкой, жесткой травой, кое-где из песка торчали остатки свай и обгоревшие брёвна, а вода, чёрная и бездонная, казалась впадиной в другой мир. Луна висела высоко, её свет не проникал сквозь толщу воды, и только редкие звёзды отражались на поверхности, похожие на россыпи битого стекла. Саяна разожгла небольшой костёр из принесённых с собой веток, очертила вокруг него круг из речной гальки — белой, окатанной, которую она собирала на этом берегу ещё девочкой. Затем она достала бубен — старый, потрескавшийся, с натянутой козьей кожей, когда-то принадлежавший её бабушке, — и начала петь на хакасском языке. Голос её был низким, гортанным, он переливался и дрожал, смешиваясь с шумом воды и треском костра, и в этом пении слышались и зов, и мольба, и властное требование одновременно.
Иван лёг на землю, закрыл глаза, чувствуя, как холод от влажного песка проникает сквозь куртку и добирается до позвоночника. Сократ устроился у него на груди — тяжёлый, тёплый, с размеренным дыханием, — и вдруг его тело стало невесомым, как будто гравитация исчезла. Сознание поплыло, реальность расплывалась, словно кто-то лил воду в чернила, и краски смешивались в одну серую, мерцающую муть.
«Держись за меня», — услышал он голос Саяны, но не ушами, а где-то глубоко внутри, в том месте, где нет слов, только чистые ощущения.
И провалился в песок.
Он открыл глаза под водой — и первое, что он понял, было то, что он не чувствует ни холода, ни давления, ни необходимости дышать. Вода обтекала его, как тёплый, медленный ветер, и он стоял на илистом дне, на утрамбованной земле, которая казалась такой же твёрдой, как в городе. Вокруг него зеленовато-серая муть, в которой лениво плавают мелкие, белесые пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, к поверхности, где дрожит лунный свет, преломляясь в толще воды.
А потом он увидел дома. Целые, не разрушенные, с резными наличниками, окрашенными в синий и зелёный, с крышами из потрескавшегося шифера и застеклёнными верандами. Они стояли под водой так же, как стоят над водой обычные деревни, только вместо неба над ними была чёрная, давящая толща, а вместо утренней зари — темнота, пронизанная редкими голубоватыми вспышками, похожими на гнилушки или на свет от сгнивших деревьев. Из труб поднимался дым — не настоящий, а какой-то серебристый, стелющийся по дну, как туман, и в этом тумане угадывались силуэты людей, а может быть, и не людей.
Иван сделал шаг вперёд, и под ногами вместо ила оказалась пыльная, утрамбованная дорога, та самая, по которой когда-то ходили латышские крестьяне и хакасские кочевники. Сократ — но уже не мопс, а высокий, лохматый, с длинными, почти до земли, руками, с горящими угольями вместо глаз и оскаленной пастью, из которой валил пар, — стоял рядом, и его ментальный голос звучал глубже и ниже, но сохранил те же интонации: «Не бойся. Здесь всё по-другому, но я с тобой. Саяна слышит нас, но осталась наверху — она держит проход открытым. У нас не так много времени».
— А ты симпатяжка, – попытался сострить Иван и понял, что может свободно говорить под водой и та не затекает ему в рот.
Он огляделся. В одном из домов горел свет — точнее, какое-то зеленоватое, нездоровое свечение, пульсирующее в такт невидимой музыке. Оттуда доносились голоса — смех, говор, звон посуды, но этот смех был каким-то не таким: слишком громким, слишком долгим, слишком лишённым радости, как будто люди смеялись не потому, что им весело, а потому, что забыли, как плакать, и делали это по привычке. Из дома вышли люди — полупрозрачные, мерцающие силуэты, сквозь которые просвечивали стены и мебель; мужчины в картузах, женщины в длинных юбках, дети босиком, и у всех на лицах застыли странные, неживые улыбки, а глаза смотрели сквозь Ивана, как сквозь пустое место.
«Он живой, — прошептал кто-то из толпы, и шёпот этот разнёсся по улице, как рябь по воде. — Как давно мы не видели живых. Помнишь, когда последний раз к нам спускался живой человек? Еще при красных».
— Ты зачем пришёл? — спросил другой голос, жёсткий, требовательный, и из толпы выступил высокий мужчина с пустыми глазницами, внутри которых ползали улитки.
Иван открыл рот, чтобы ответить, но из-за угла дома, освещённый тем же зелёным свечением, вышел молодой человек в старомодном сюртуке из чёрного сукна, с бородкой и круглыми очками в металлической оправе. Он не был полупрозрачным — он выглядел почти живым, с глазами, волосами, только кожа его отливала синевой, как у утопленника, пролежавшего в воде несколько дней, а на виске темнело пятно, похожее на засохшую кровь.
— Не трогайте его, — сказал молодой человек, и голос его был мягким, с лёгким петербургским акцентом. — Он свой. Я чувствую. Не бойтесь, дайте мне поговорить с ним.
Толпа молча расступилась и полупрозрачные люди начали потихоньку разбредаться, повинуясь этому почти живому человеку.
