Я медленно помотал головой, отставляя стакан с чаем на столик.

— С Зориным я заговорил только тогда, когда вы меня своей химией траванули. А до этого — всё исключительно намёками да двусмысленностями, — я спокойно пожал плечами.

Полковник повернул ко мне голову, и отражение пламени блеснуло в его прищуренных глазах.

— Ну вот видишь, — глухо усмехнулся он. — Я даже не спрашиваю, почему ты именно со мной сейчас так откровенничаешь. Но вот откуда ты всё это взял — я понять не могу.

— Знаете, есть одна книга, называется «Эффект бабочки», — негромко заговорил я, глядя на затухающие угли. — Там весь сюжет основан на том, что путешественник во времени оступился, сойдя с разрешённой тропы, и случайно раздавил бабочку. Всего одну крошечную бабочку. Но это запустило такую лавину изменений, что когда он вернулся обратно, то просто не узнал свой собственный мир.

Пётр Васильевич замер. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Значит... можно всё-таки повлиять? И сохранить СССР?

И вот тут меня окончательно накрыло. И он, судя по вспыхнувшему взгляду, это мгновенно понял.

-Вы хотите правду, товарищ полковник? -Я кожей чувствовал, как меня изнутри разрывает от его, страусиного позиция.

Ведь чего он хотел на самом деле? Он отчаянно хотел сохранить свой уютный мирок: этот домик в лесу, верного водителя Серёжу, свой высокий статус, власть и влияние. Но его же собственный мозг аналитика прямо сейчас кричал ему: если всё, что говорит этот пацан — правда, то он потеряет абсолютно всё. С исторической точки зрения грядёт не просто кризис, а глобальная смена династий. И все, кто правит страной сейчас — лишь временщики. Скоро их всех попросят «кыш с трона».

— Значит так. Одеваемся и едем.

— Куда? — спросил он, даже не шелохнувшись.

— Туда, где не пишут, — отрезал он.

— Да здесь вроде тоже не пишут... — тихо заметил полковник.

Я молча встал и подошёл к двери, в упор глядя на него.

-Без Сергея,- твердо сказал я

. Пётр Васильевич молча накинул пальто и коротко бросил:

— Поехали.

Ехали мы на «Волге» — оказывается, водить «Чайку» имел право только Сергей. Да и какая, впрочем, разница? Мы выехали из густого леса и выкатились на широкую, залитую сумерками просеку. Машина плавно остановилась, заглушив двигатель. Вокруг воцарилась глухая, звенящая тишина.

— Тут подойдёт? — спросил Пётр Васильевич, поворачиваясь ко мне.

— Да, — ответил я.

Я вышел из машины и подошёл к нему ближе.

— Пётр, сколько тебе лет? — спросил я прямо.

Он странно, тяжело посмотрел на меня. его глаза блеснули сердито и настороженно, но он всё же ответил:

— Шестьдесят четыре.

— А мне семьдесят шесть было, когда меня сюда выбросило из сорок шестого, — я в упор смотрел на него, не давая отвести взгляд. — Да плюс здесь ещё два года прожил. Значит, семьдесят восемь. Я старик, Петя. Понимаешь? Старик в теле пацана.

— Как... с сорок шестого? — он ошарашенно, с нескрываемым испугом уставился на меня, судорожно пытаясь переварить услышанное. — Сразу после войны, что ли?..

— Нет, Петя, — тихо, но отчётливо произнёс я. — Не из тысяча девятьсот сорок шестого. А из две тысячи сорок шестого…

Обратно мы ехали в полном молчании. «Волгу» вёл уже я — Пётр Васильевич после моего рассказа был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Едва я закончил говорить, он трясущимися руками открыл бардачок, достал оттуда увесистую фляжку с коньяком и прямо из горлышка отполовинил её. Ровно половину махом заглушил, даже не поморщившись.

Я молча крутил баранку и терпеливо ждал, пока алкоголь хоть немного приведёт его в чувство.

— Так вот откуда такие знания… — хрипло произнёс полковник, когда колёса зашуршали по гравию у его дома, и я заглушил мотор. — И такое чёткое разложение фактов… И что, шансов вообще никаких?

— Никаких, — отрезал я, повернувшись к нему. — СССР не спасти.

Пётр Васильевич тяжело вздохнул, глядя перед собой на лобовое стекло.

— Ну хорошо… Это меняет многое. Но и объясняет, чёрт возьми, почти всё. Мне надо подумать.

Ужин начался через час, и это было самое молчаливое застолье в моей жизни. Пётр Васильевич сидел с каменным лицом и на меня принципиально не смотрел — переваривал информацию. Зато взгляды, которые то и дело кидала на меня Настя, были более чем красноречивы. Девчонка явно решила включить «синдром спасённого котёнка» в его полном, классическом клиническом варианте: «Ты меня ночью спас, ты за меня отвечал, значит — ты меня и люби».

«Твою мать… — думал я, ковыряя вилкой в тарелке. — Вот только этого мне сейчас не хватало. Верит он мне на самом деле или не верит — неважно. И в том, и в другом случае у этого старика хватит и связей, и сил, чтобы вывернуть меня наизнанку».

Я не знал, что со мной происходит, но, глядя на это довольно симпатичное, капризное личико блондинки Насти, я почему-то упорно видел перед собой совсем другие черты. Тёмные, глубокие глаза и антрацитово-чёрные волосы Марины. Моей Марины. Я просто физически не мог представить, что на её месте, рядом со мной, может оказаться кто-то другой.

Да уж, кажется, с каждым днём я всё больше и больше действительно становился пацаном. Проклятая биология брала своё. Молодое тело, бурлящие гормоны, свежая кровь... Вместо сухих, рациональных и холодных мозгов прожившего жизнь старика я всё чаще ловил себя на том, что начинаю думать сердцем. И это чертовски пугало.

Зайдя в свою комнату, я первым делом надёжно припёр дверь стулом. Горько улыбнувшись про себя, подумал: «Ну, хотя бы на это у меня мозгов хватило». После чего завалился на кровать.

Среди ночи я сквозь сон услышал, как кто-то аккуратно пытается повернуть ручку, проверяя замок, а потом тихо постучал. Настя. Я лишь молча отвернулся на другой бок и поглубже зарылся в подушку. Нет, ну а что? Кто обещал, что жизнь в семнадцать лет будет лёгкой?

Остаток ночи прошёл спокойно. Мне снова снился родной Хабаровск, снова эти пронзительные тёмные глаза и неуловимый, родной запах тонких духов... Наверное, впервые за весь этот сумасшедший месяц я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Утром я по привычке встал ни свет ни заря. Залез под ледяной душ, чтобы окончательно согнать остатки сна, честно отжался от пола ровно сто раз и снова натянул вчерашний новый костюм — нормальной домашней пижамы мне в этом гостеприимном доме, пардон, так и не выдали.

Я вышел в коридор. Огромный дом ещё спал, окутанный предрассветной тишиной. Но когда я проходил мимо кабинета Петра Васильевича, то заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся снизу из-под дубовой двери.

Я тихонько постучал и аккуратно приоткрыл дверь.

— Доброе утро, — негромко сказал я.

Полковник от неожиданности едва заметно вздрогнул. Увидев меня на пороге, он резким движением захлопнул лежавшую перед ним пухлую папку, быстро убрал её в сейф и, заслонив дверцу спиной, привычным автоматическим движением крутанул диск шифратора, запирая замок.

— Доброе утро. Садись, — он устало махнул рукой в сторону кресла.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь напротив.

Пётр Васильевич тяжело покачал седой головой:

— И так сон в последнее время не к чёрту, возраст… А тут ещё этот твой ночной рассказ на просеке. И ведь, твою мать, Пахомов, ты меня за самое живое задел… Кофе будешь?

Я кивнул. Полковник взял с подставки дымящуюся медную турку и аккуратно налил мне в маленькую чашку. Кофе был крепким, чёрным и свежезаваренным. Похоже, старик провёл за этим столом всю ночь напролёт.

— Что конкретно? — спросил я, отпивая первый глоток.

Он буравил меня тяжёлым взглядом из-под седых бровей, не спеша, словно решая, стоит ли вообще начинать этот разговор.

— Там, на просеке... Ты сказал, что всё это ерунда — родина, флаг, идеология. Что главное — это семья и дети. И если надо будет сжечь половину земли ради своего ребёнка, ты сделаешь это не задумываясь.