Я усмехнулся, зачерпнул ложку горячего супа и продолжил:

— А теперь представь суровую реальность. Зарплаты на заводах не платят по полгода. Жрать людям нечего. В магазинах пусто. И тут появляемся мы. Приходим к работяге на проходной и говорим: «Слышь, мужик. Зачем тебе эта бумажка? Ты её на хлеб не намажешь и в суп не покрошишь. На тебе бутылку водки и мешок картошки, а бумажку отдай нам». Как думаешь, отдаст?

— Отдаст?, — тихо, как-то заворожённо спросил Аркадий, даже забыв пригубить свою рюмку.

— Ещё как отдаст. И перекрестится от радости. Мы скупим эти ваучеры миллионами за бесценок, принесём мешками на аукцион и заберём контрольный пакет акций гигантского предприятия за стоимость пары ящиков водки. Это и есть скупка.

— А закон? ОБХСС? — Аркадий всё ещё отчаянно цеплялся за советские догмы.

— А закона не будет, — отрезал я, запивая суп свежим, только что принесённым пивом. Всё-таки дефицит действительно учил получать чистый кайф от мелочей — пиво было божественным. — Вернее, закон будет писаться под тех, у кого окажутся эти самые мешки с ваучерами и деньгами. ОБХСС просто упразднят за ненадобностью, а половина их оперативников пойдёт работать в наши же частные службы безопасности, потому что на государственную зарплату в девяностые нельзя будет купить даже пачку сигарет. Милиция станет охранять тех, кто ей платит.

— Это же грабёж! — зло, с надрывом бросил Аркадий. — Мы просто пользуемся положением людей и грабим их подчистую.

— Грабим, — коротко кивнул я. — Только вопрос ведь не в этом, а в том, кто это сделает. Мы — или кто-то другой. Мы хотим сохранить завод, дать ему выжить и работать дальше. А если не мы, то придут другие ухари. Такие, которым завод самим по себе не нужен вообще — им нужно только купить его подешевле и распродать по частям. Разницы между грабежом и грабежом, выходит, всё равно нет. Есть только разница между тем, что останется живым после, и тем, что останется голым пустырём.

Я посмотрел на Петра Васильевича. Старый полковник сидел неподвижно, сложив руки в замок, и слушал меня очень внимательно. В его глазах не было ни страха, ни удивления — только холодный, прагматичный расчёт человека, который понимает, что старый мир обречён, и уже прикидывает, как встроиться в новый.

— А кооперативы, — добавил я, переводя дух, — это просто легальные насосы для первого этапа. Мы создадим маленький кооператив прямо при заводе. Завод будет производить продукцию, а продавать её мы будем через наш кооператив — втридорога. Заводу будем оставлять сущие копейки на сырьё и нищенские зарплаты, а всю чистую наличку забирать себе. Это идеальная машина по перекачке госсредств в частный карман, причём абсолютно законная уже сейчас, по вашим новым веяниям.

Я откинулся на спинку стула, глядя на притихшего Аркадия.

— Ну а дальше? — Аркадий не отставал, хотя по его глазам было видно, что информация уже укладывается в его голове с огромным трудом. — Ты же сам упомянул в записях, что третий этап — акционный. Это как?

— Акционный, — согласился я, задумчиво вертя в руках ложку. — Только когда этот этап наступит,, включится вся самая грязная изнанка мирового бизнеса. Умноженная на нашу, чисто русскую ментальность и наше специфическое понимание «правды».

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился он.

Я замолчал, обводя взглядом зал. Из-за пальмовых ветвей доносился тихий смех, звяканье хрусталя, вежливый шёпот официантов. Этот «Зимний сад» казался настоящим островком рая советского разлива — сытым, спокойным, незыблемым. И глядя на всю эту чинную роскошь, я сам на мгновение перестал верить, что весь этот мир очень скоро разлетится в щепки, уступив место кровавому хаосу.

Но маховик уже был запущен.

— Ну, про «белый», то есть относительно чистый и законный захват предприятий я вам даже рассказывать не буду, — негромко заговорил я, подавшись над столом. — А вот пару фишек «серого» захвата обрисовать могу. Представьте: должно пройти официальное собрание акционеров или директоров завода. А ваши оппоненты проводят точно такое же заседание, только параллельно — в каком-нибудь подвале или соседнем офисе. И вот на выходе из этого тумана мы имеем двух директоров, две абсолютно одинаковые круглые печати и два разных устава. Понятно, что собрание оппонентов незаконно, а их документы — липа. Но кто должен это определить?

— Ну, суд, разумеется, — пожал плечами Аркадий, как будто это было очевидно.

— Правильно, суд, — хмыкнул я. — А судья — он ведь тоже человек. Он либо хороший друг наших оппонентов, либо уже получил на лапу столько, сколько за всю жизнь в глаза не видел. И что делает этот судья? Он просто затягивает процесс. Месяцами. Тут точку в протоколе не там поставили, тут печать размыта, тут экспертизу надо назначить... А в это время второй, фальшивый директор успевает наворотить на заводе такой салат и устроить такой бардак, что концов вы потом вообще не найдёте. Всё имущество будет распродано подставным фирмам, а сам завод останется голым банкротом. И это, заметьте, ещё «серые», относительно мирные методы.

Пётр Васильевич удивленно поднял брови. На его лице отразилась глубокая задумчивость — старый чекист явно пытался примерить эту схему на советское законодательство и понимал, что против такой наглости у дряхлеющей системы просто нет противоядия.

И это серый ?

«Эх, наивные вы чукотские юноши... — подумал я, глядя на них. — Ну да ладно. Такие, как вы, в девяностые будут учиться очень быстро. А я... я ведь тоже учился у таких же зубров, только на своей шкуре».

— А «чёрные» методы? — тихо спросил Аркадий.

Я ухмыльнулся. Всё-таки второй бокал чешского пива для моего непривычного семнадцатилетнего тела был явно лишним. Язык развязался сильнее, чем следовало, и меня уже несло по волнам памяти.

— А «чёрные» — это совсем просто. Представьте: в ваше управление или заводоуправление средь бела дня влетает человек пятнадцать-двадцать крепких, спортивных молодых людей. С горячим взором, в кожанках, вооружённые до зубов. Они мгновенно занимают все посты, выкидывают охрану на улицу и блокируют входы. И у них на руках тоже есть бумага — поддельный протокол собрания или липовое решение какого-нибудь районного суда из глухой провинции. Но главное — они пришли с полной уверенностью в своей правоте. Им внушили, что они забирают «своё», потому что вы — воры и обманщики. И пока вы будете бегать по судам и строчить жалобы в прокуратуру, эти ребята тупо разгромят ваши кабинеты, вывезут все оригиналы документов и полностью выпотрошат активы предприятия. А уж про давление на родственников я вообще молчу...

— В смысле — давление на родственников? — Аркадий даже побледнел. — Похищение, что ли? Но это же чистый криминал, рэкет! Зло в чистом виде!

— Да ладно тебе, Игорь, ты уже гонишь по пьяни, — отмахнулся он, нервно рассмеявшись. — Мы же сами, если надо, можем таких гостей в капусту покрошить. У нас возможностей побольше будет.

— Кого вы покрошите? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Вы даже не будете знать, кто конкретно за ними стоит. А ваше официальное расследование окажется на столе у тех же людей, которые этих парней к вам прислали.

— Нет, Игорь, тут ты уже загнул, — веско вмешался Пётр Васильевич, хмурясь. — Такое только в Америке во времена Великой депрессии бывало, да и то в кино...

— Я вам говорю то, что будет здесь через десять лет, — отрезал я, отодвигая пустую тарелку из-под супа. — Всё, что накопила мировая история передела собственности и рейдерства, пойдёт в ход. Плюс наш дикий колорит. И выживет, получив своё место под солнцем, только сильный. И далеко не только тот, у кого есть капитал, а тот, у кого зубы острее.

— Да бред какой-то... — пробормотал Аркадий, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Я просто пожал плечами и сделал очередной глоток пива.

Наступила тяжёлая, вязкая пауза. Аркадий недоверчиво и испуганно косился на меня, а Пётр Васильевич хмуро сдвинул седые брови, глядя куда-то сквозь меня.