Всю зиму он путешествовал по различным тайфа. Посетил Кордову, Севилью, Бадахос, Гранаду, Малагу, Валенсию, Альмерию. Не убоялся и предпринял опасную поездку в форпост мусульманских сил — ко двору эмира Сарагосы.
Изменился не только образ жизни марабута и целителя, но и его отношение к занятиям Афара с Мушкилой. Теперь сам марабут принимал в них деятельное участие. Раньше Афар был вынужден обходиться подручными средствами. Марабут же купил краску, заказал изготовление специальной кисточки для письма с ручкой в виде той самой лопатки. Теперь занятия письму превратились в настоящие уроки каллиграфии. Только без самой каллиграфии. Язык не поворачивался называть каллиграфией каракули Мушкилы.
Писали на деревянных дощечках, всё же бумага или папирус были очень дороги, а «почерк» Мушкилы совсем не мелкий. Краску марабут предпочёл чернилам, свежая краска легко смывалась водой с доски, а чернила заставляли трудиться и всё равно оставляли разводы. К тому же краска была дешевле. Поначалу у Мушкилы не получалось совсем. Одно дело водить по мокрому песку, другое дело кистью с краской по ровной твёрдой доске. На третьем подходе Мушкила в сердцах топнул копытом по доске, разломив её в щепки.
Два дня марабут потратил на уговоры вернуться к занятиям. «Дорогу осилит идущий», — говорил марабут. «Аллах даёт нам испытания, прежде чем дозволить исполнить предназначение», — увещевал он. — «Упорный труд — основа любого мастерства. Знания не приходят сами по себе». С последним Мушкила мог бы поспорить, но не стал. Вернулся к занятиям. Его собственные наблюдения за самим собой также привели его к выводу, что чем больше он занимается чем-либо новым, тем больше знаний дают ему его «камни».
О «камнях» Мушкила не распространялся, и в этом была большая доля влияния самих «камней». Сам Мушкила такой природной подозрительности за собой не замечал, а вот «камни» учили Мушкилу осмотрительности и осторожности. Ну как учили — дрессировали. Бывало, в разных ситуациях Мушкила чувствовал горький привкус опасности, то предупреждали «камни», и, как правило, они оказывались правы. Мушкила научился доверять им. Мушкила больше не разделял себя и «камни». Сроднился, теперь это были «его камни».
Через пару месяцев марабут уже без помощи сына мог распознать каракули Мушкилы. С тех пор фанатичный блеск не покидал глаз марабута. Он вёл теологические беседы с конём и убедился, что от того скрыто не только собственное предназначение, но и знания о боге. Он очень серьёзно относился к своему обещанию и не пропускал ни одного дня перед полуденной молитвой, повторяя дуа Мушкилы за Мустафу. Жеребец всегда был рядом в этот момент.
Но с поисками защитника веры не задалось. Пожалуй, самым достойным казался аль-Мутамид, эмир Севильи. Он даже интересовался конём, запомнился он ему с битвы при Заллаке. Эмиру было около сорока лет, как и пророку, когда ему впервые снизошло откровение. К тому же аль-Мутамид был потомком дочери пророка Фатимы и её мужа Али. На взгляд марабута, вполне достойный кандидат, который управлял одним из сильнейших тайфа и уже вступил на дорогу объединения, подчинив соседнюю Кордову. Но, что характерно, при помощи наёмных франков. Однако Мушкила вертел головой отрицая. Для него попасть в обширные конюшни эмира было равнозначно тюрьме. К счастью, объяснять ничего не требовалось, нет так нет. Простой ответ марабута устраивал, о сомнениях коня он не догадывался.
Мушкила уже вкусил ранее «жизнь на воле» и оставил этот вариант напоследок. Разум жеребца сильно окреп и развился с тех пор, он прекрасно осознавал, что в этом мире двуногих ему потребуется покровитель. Но Мушкила искал партнера, каким был ему Мустафа.
Концепция марабута смущала Мушкилу, но зато она объясняла происхождение «камней» в его голове и то, насколько сильно Мушкила отличался от других лошадей. В последнее время жеребцу было категорически неинтересно общение с себе подобными. За некоторым исключением. Жеребец был молод и здоров, потому гормоны часто напоминали, какое он животное.
Ко дворам эмиров доступ открывался довольно просто. Марабут говорил, что у него есть конь, который умеет писать на арабском. Нужно ли говорить, что такой аттракцион не имел себе равных во всей Аль-Андалус? Естественно, марабута воспринимали как фокусника и как он ни старался убедить в реальности умения коня писать, но Мушкилу принимали за чрезвычайно умное и тренированное животное. Не более того. Все интересовались его секретом, принимая объяснения марабута за отказ, но не обижались, понимали: секрет есть секрет. Зато марабуту перепадали временами от господских щедрот в виде платы за представление ценные подарки, а иногда и деньги. При этом не обижались и на отказ продать коня, принимая за должное нежелание марабута отдать свой источник дохода. Таким образом, путешественники не бедствовали.
Марабут с самого начала не стал распространяться направо и налево о своих догадках о природе коня. И был доволен своей предусмотрительностью. Такие рассказы воспринимались бы лишь как развлекательная байка. Вольные нравы андалузцев вполне допускали такие развлечения, но всё равно можно было нарваться на осуждение факыхов (42). В этом случае могли и палками побить, не говоря уж об уязвлённой гордости марабута Юсуфа, который и сам мечтал выбиться в факыхи Феса.
Чем дальше от Севильи уходил марабут, тем сильнее он разочаровывался в эмирах тайфа. Вопросы веры для них стояли далеко не на первом месте. В своих междоусобицах они привлекали в качестве союзников как северные королевства христиан, так и феодалов поменьше. Во дворах эмиров свободно можно было встретить знатных франков-христиан, состоящих на службе. Справедливости ради следует отметить, что и короли франков вели себя точно так же, заключая союзы с тайфа, когда им было выгодно, и разрывая их, когда видели свою «фаийду» в предательстве.
То ли от огорчения, то ли более дождливый и холодный климат Аль-Андалус оказался неблагоприятным для марабута, но Юсуф сильно простудился в дороге и вынужденно провёл в Гранаде долгое время. Там, наблюдая за занятиями Афара с Мушкилой во дворе караван-сарая, марабут вдруг понял, что ищет совсем не там, а точнее, не того. Взрослый человек не увидит в Мушкиле расула, а вот незакостенелый разум ребёнка, верящего в сказки, легко найдёт контакт. Неспроста же малаик принял образ коня?
Однако вскоре марабут убедился, что и в этом случае цель его поисков обнаружить оказалось не так просто. Детей Мушкила чурался, прекрасно осознавая их низкое влияние в обществе двуногих, но марабут, конечно же, понимал поведение коня по-своему.
Была ещё одна мысль, которую марабут старательно гнал, со стыдом вспоминая урок самому себе, когда он вдруг решил, что расула явился к нему. Поэтому логичную мысль, что расула уже нашёл ребёнка, которому может передать послание, марабут гнал старательно, избегая её как проявления гордыни. Но чем дольше шли безуспешные поиски, тем настойчивее становилась мысль: разве у Мушкилы может с кем-нибудь из людей быть более полное взаимопонимание, как с его сыном Афаром?
К сожалению, болезнь подкосила здоровье уже немолодого марабута. На пути в Сарагосу он снова заболел. Путники остановились по пути в местной деревушке, а ночью сердце марабута не выдержало и он, так и не доведя поисков до конца, тихо помер ночью. Когда ночью сердце сжало болью и марабут проснулся, то он почувствовал свой конец. Марабут Юсуф верил в своё предназначение. Если час его настал, то значит, он свою задачу всё же выполнил. И ушёл с улыбкой праведника на губах.
Слуги марабута, двое взрослых мужчин, и раньше во всём полагались на господина. Так и сейчас уставились на юного Афара, ожидая его приказаний. Пришлось юноше утереть слёзы и взять на себя роль вождя их маленького коллектива. Путь в Сарагосу был опасен. Сарагоса была зажата с трёх сторон христианскими королевствами Кастилии, Наварры, Арагона и Барселонского графства. Безопаснее всего было добираться морем, но перевозка Мушкилы всё усложняла. Местные «навьерос» (43) не желали заниматься перевозкой коня зимой, в сезон штормов, или заламывали несусветную цену. Сухопутный путь лежал через Валенсию, ранее подчинённую эмиру Сарагосы, но уже второй год, как покорилась Толедо. А Толедо являлся вассалом короля Леона и Кастилии Альфонсо Храброго. Набеги франков на Сарагосу происходили постоянно, поэтому марабут прибился к торговцам, которых обычно не трогали, предпочитая «взимать пошлины». А от простых разбойников торговцы имели свою охрану. Возвращаться означало остаться без охраны каравана, и Афар оказался вынужден продолжать путь вместе с караваном, хотя можно сказать, что миссия была провалена: никто не станет разговаривать серьёзно с подростком.
