На исходе первого месяца весны раби аль-авваль 479 года Хиджры армия амазихов (1) под предводительством эмира Юсуфа ибн Ташфина организованно стекалась небольшими отрядами в порт Себты (2) для переправы через пролив Баб-аз-Забак в Альхесирас. По прямой около шести фарсахов, но течение в проливе довольно сильное, особенно во время прилива, так ещё и ветра удлиняли расстояние. Зато высадка производилась в порту Альхесираса, что превращала форсирование пролива в обычную логистическую задачу. Если бы не кони. Непривычные к морским переходам животные не хотели идти по шатающимся сходням в шатающиеся галеры, не хотели спускаться в трюмы, но, попав туда, не хотели в них оставаться. Цирк, страдания, трагедия, травмы — всё в одном месте. Воины веселились, наблюдая над потугами моряков. Однако, когда дело касалось твоего коня, то отдельным воинам становилось не до шуток. Своего друга жалко, поэтому всадники сами участвовали в погрузке, вели коней и во многом благодаря этому удавалось сладить с животными. Самое сложное заключалось в заведении коня в трюм. Там ему уже надевали мешок на голову, торбу с овсом на шею и привязывали, в том числе и ремнями под брюхом. Так что коник мог расслабиться и вытянуть ноги. Шутка, это последнее, что могла сделать лошадь в таких условиях, иначе могла задохнуться. Такая уж физиология.

Обычная галера для перевозки лошадей не годилась, но у ромеев имелись предназначенные для этого специальные суда. Как несколько из них достались эмиру, воинов не интересовало. Их больше заботило, как переправиться самим, ведь они были сугубо сухопутными людьми и полоска моря их страшила. А вдруг шторм? Как водится среди смелых мужчин, живущих войной, при приближении опасности они начинают усиленно зубоскалить, в том числе и друг над другом.

Сегодня на погрузку зашли амазихи племён реграга и хаха. Реграга точно знали, что, а точнее, кто будет гвоздём сегодняшнего циркового представления. Да и многие хаха догадывались. Отряды этих племён ходили под одним каидом, потому что входили в конфедерацию масмуда. Реграга многозначительно поглядывали на арифа (десятника) Мустафу.

Мустафа владел очень необычным конём, из-за которого часто становился героем потешных баек. Уже кличка коня чего стоила — Мушкила, что на арабском означало беда, несчастье. И кличку свою Мушкила честно заслужил. Темперамент и горячий нрав для боевого жеребца не порок, но, помимо этого, Мушкила обладал злобным, вредным характером с присущим только человеку коварством. Мушкила мог притворяться и затаить обиду, мог отложить месть до подходящего случая. Мог интриговать, но об этом знал только Мустафа, а он помалкивал, потому что вскройся все проделки Мушкилы и им обоим было несдобровать.

Мустафа вёл своего коня, даже не держась за уздечку. Мушкила крайне не любил идти в поводу и мог укусить. При этом Мустафа выговаривал коню:

— Мушкила, не позорь меня! Нам нужно на этот корабль, чтобы переплыть в Аль-Андалус. Мы идём на войну, понимаешь? Только в этот раз плывём. Я тоже буду на корабле, ничего стра… такого, просто немного шатает, — Мустафа избегал в разговорах с конём темы страха и трусости. Во-первых, в этом упрекнуть Мушкилу было нельзя, кроме разве что встречи со львом, когда дрожь коленок Мушкилы передавалась даже всаднику. Но Мушкила не струсил, а Мустафе было страшно не меньше. Во-вторых, Мушкила мог обидеться и перестать с ним разговаривать. То есть по-настоящему говорить Мушкила не мог, говорил Мустафа, но человек как-то умудрялся понимать его реакции. А вот обидевшийся Мушкила превращался в обычного коня, тупо смотрящего на своего всадника. Кроме того, Мушкила ещё слушаться команд переставал, изображал тупое животное.

Мустафа остановился и обернулся на своего коня:

— А раз шатает, то тебя нужно будет привязать, понимаешь?

Наблюдавшие за ними реграга притихли, наблюдая за уговорами коня. Молодой воин с последнего пополнения из племени тихо спросил у сто́ящего рядом воина зрелых лет:

— Почему ты думаешь, что случиться беда с этим конём? Вон Мустафа его даже за узду не держит, сам идёт. Наших даже толкать пришлось.

Мужчина взглянул на юношу, лицо которого не оставляло никаких сомнений в их родстве. Просто один постарше и битый войной, а второй молодой и, кажется, всё ещё пах овцами, которых недавно пас.

— Да что ему самому будет! Этот конь и есть беда. Он бесстрашен, и я не удивлюсь, если сам взойдёт на корабль. Но он терпеть не может, когда его привязывают. На корабле его придётся привязать. Сейчас, сын, ты увидишь явление джинна воочию.

Тем временем Мушкила, услышав, что его собираются привязать, попятился. Мустафа пошёл на хитрость:

— На корабле шатает, твои копыта могут застрять, ты можешь упасть, поломать ноги. Поэтому всех привязывают, чтобы не падали. Коней привязывают, вон, гребцов привязывают.

Мушкила губами выдал протяжное «пф-фр-фр-фрф».

— Это я вру⁈ — Мустафа стал яростно оглядываться. — Эй ты! Ты! Подними руки!

Галера, а точнее, её разновидность — гипогог, на которую вели Мушкилу, стояла кормой к причалу, потому что коней заводили в большую дверь на корме через широкий наклонный мостик — пандус. Гребцов от кормы видно не было. Если они там вообще были. Гипогог был преимущественно парусным судном и использовал вёсла лишь для манёвров в порту. Поэтому взгляд Мустафы выцепил гребца-раба на соседней галере, которому и приказал показать кандалы на руке.

Однако демонстрация кандалов привела Мушкилу в ярость. Ноздри его затрепетали, уши прижались, и он выдал даже что-то похожее на рычание.

«Промашка», — мелькнула мысль Мустафы, но он заметил, что Мушкила всё же остался на месте. Тогда Мустафа сменил тактику уговоров и стал разговаривать с конём как с разумным человеком. Иногда это срабатывало.

— Подумай, как быть триерарху (3) этого корабля? Если кто-то из коней напугается во время качки, то может наделать много бед. Откуда ему знать, что ты такой особенный? Везти непривязанного коня они не согласятся. Нас с тобой не возьмут с собой. И на войну мы не попадём! Кому мы там нужны, если полдня потерпеть не можем?

Мушкила снова фыркнул, но тон фырканья был уже другой. Не предыдущее «ты врёшь», а уже «хорош заливать». Но Мустафа не повёлся. Он не стал ничего добавлять или заманивать коня вкусняшками. Подкуп в этой ситуации был наихудшим решением, это Мустафа уже выучил на своём опыте. Он просто стоял, уперев руки в бока, и смотрел на коня.

Мушкила некоторое время посмотрел в ответ, протяжно вздохнул и двинул копыта к мостку.

— Неужели этот конь понимает человеческую речь? — поразился наблюдаемой им картине молодой воин. — Он же животное! Не мог же он понять всё, что сказал Мустафа?

— Тыц! Закрой рот, молокосос! — отец грозно развернулся к сыну, но при этом кося глазом на Мушкилу. Услышал или нет? Потом всё же решил, что окрика недостаточно.

— Ты помнишь Агерзама? Он ещё сватался к младшей сестре твоей матери? — начал он издалека своё нравоучение.

— Тот, что года три назад вернулся из похода с почерневшей рукой и умер?

— Вот-вот. А дело было так. Мы в то время на зеннетов пошли вместе с лемтуна. Тогда Мустафа привёл с собой нового коня. То и был Мушкила. Ох и норов у него был. Да и сейчас не лучше, но сейчас Мустафа с ним как-то ладит, а тогда… Намучился с ним Мустафа. За узду не трогай, в поводу не води, привязывать и не думай. Так, ещё этот… — здесь отец снова оглянулся проконтролировать Мушкилу, но решил, что тот не так далеко и сменил рвавшиеся слова. — Мушкила отказывался возить на себе Мустафу, только на войну и охоту. А в поход там или ещё по каким делам не пускал, а если всё же Мустафа вскакивал, то сбрасывал. Поэтому Мустафа без заводной кобылы никуда не едет. Хе-хе. Агерзам же, мархум (4), острый был на язык человек. Он подшучивал над ними, мол, непонятно, Мустафа владелец коня или конь стал хозяином всадника. Чего уж, мы все потешались над ними. Мустафа злился, и конь его, надо сказать, тоже «крысился» (5) на Агерзама. Тот от его зубов держался подальше, но злость Мушкилы его только раззадоривала. И вот на дневном переходе, когда Мустафа ехал на заводной кобыле, а Мушкила бегал свободно это и случилось. Агерзам полез, свесившись, копошиться одной рукой в сумку, притороченную к седлу. Чего уж там он искал неизвестно, может, пожрать захотел. Тут Мушкила и подскочил с другой стороны и цать за шею кобылу Агерзама. Та отпрянула и взбрыкнула, чтобы, значит, отлягнуться от жеребца. Ну и, понятное дело, всадника своего сбросила. Агерзам опытный был наездник. Что он с лошади никогда не падал? Только вот рука у него в сумке-то застряла. Потому упал неудачно и руку себе сломал. Ну а чем закончилось ты знаешь.