Тогда я понял — время пришло. Чем дольше я тут шастаю, собираясь с мыслями, тем больше шансов, что меня кто-нибудь заметит. Все возможные аргументы для этого разговора я уже продумал, пока ехал сюда. Если у меня и есть шанс застать Крауза одного дома, чтобы поговорить, то это сейчас.
Я подошел и постучал в дверь — звонка не было. Свет не зажегся, и никаких звуков изнутри не донеслось. Видимо, Крауз спит в дальней от входа комнате и не слышит. Постучал еще раз — настойчивее. Потом еще раз — так, что уже рисковал привлечь внимание соседей. Никакой реакции.
Его что, дома нет, что ли? Да не может такого быть, он же под домашним арестом. Неужели сбежал? Черт, а ведь о такой вероятности я не подумал. Гольдберг вполне мог предложить своему охраннику за молчание путевку на волю — вывез его куда-нибудь через границу Мексики по козьим тропам, и ищи-свищи его теперь где-нибудь в Тихуане.
Однако оставался шанс, что настороженный Крауз просто не подходит к двери, опасаясь того, кого нелегкая принесла в такое время. С другой стороны — соблюдение условий домашнего ареста ведь должны были проверять, и такая проверка могла нагрянуть в любое время дня и ночи. И Крауз обязан был открыть им дверь.
Но уходить, не проверив наверняка, мне не хотелось. Потому что оставался еще один вариант — самый плохой.
Я подергал ручку — заперто. Обошел дом и направился к приоткрытому окну, которое видел с улицы. На всякий случай достал из кобуры Беретту, локтем сдвинул створку до конца и аккуратно, наступив на подоконник сперва одним коленом, потом вторым, забрался внутрь. Осторожно отодвинул штору, осмотрелся. Внутри было темно, но свет фонарей проникал в окна, к тому же глаза более-менее привыкли к тусклому освещению.
Передо мной предстала кухня — небольшой стол, белая скатерть, несколько белых же тканевых салфеток, разложенных хаотично. Современная бытовая техника, но при этом, что забавно, такая же микроволновка, как у меня. Ничего необычного.
Я осторожно, стараясь ступать бесшумно, направился в следующую комнату. Прошел по коридору и оказался в просторной гостиной. И сразу же нашел в ней Крауза. Который, очевидно, никаких показаний мне дать уже не сможет.
Потому что Крауз висел посреди гостиной в петле. Другой конец веревки уходил к потолку, к креплению для боксерской груши. Сама груша валялась рядом, а возле нее — опрокинутый деревянный стул. Да твою же мать.
Крауз представлял собой жуткое зрелище. Его лицо было темным, практически черным, жутко отекшим. Глаза с полопавшимися капиллярами вылезли из орбит, потемневший язык торчал изо рта. На руках даже в темноте были отчетливо заметны трупные пятна. И запах… На кухне он ощущался слабее из-за открытого окна, и я, сосредоточенный на осторожности, заметил его не сразу. Но сейчас к горлу подступило, и я с трудом сдержал в себе вчерашний ужин. Черт возьми, к этому запаху невозможно привыкнуть.
Судя по состоянию тела — висит он тут уже дня два-три. Как раз с той самой пятницы, когда его освободили под залог. Вот, значит, как Гольдберг добился его молчания… Теперь картинка сложилась.
Я торопливо огляделся вокруг и, не увидев ничего полезного, быстрым шагом двинулся обратно на кухню. Если это сделали люди Гольдберга, а сомнений в этом у меня не было никаких, то улик я здесь не найду точно. А вот оставить их могу запросто — не знаю, как сейчас с этим обстоят дела, но в мое время опытный криминалист мог найти отпечаток пальца, потожировой след или волос в самых неожиданных местах. А я ни хрена не мастер заметать следы, поэтому валить отсюда нужно немедленно.
Вызывать полицию нельзя, иначе станет ясно, что я нарушил судебный запрет. И об этом узнает не только судья, но и Гольдберг. И тогда мне будет плохо. Я наскоро схватил со стола белую тканевую салфетку, подумал о том, чего мог тут коснуться. В доме — ничего, я даже в окно залезал, держа в руках пистолет, а раму отодвигал локтем. Разве что шторы, но с нее отпечатки не снять.
Быстро вылез из окна, все так же не касаясь ничего руками и стараясь не трясти башкой, чтобы с нее не падали волосы. Закрыл за собой створку, все так же толкнув ее локтем, и быстро пошел ко входной двери — я брался за ручку. Тщательно протер ее, убрал салфетку в карман и вышел с территории. Вернулся на Элеанор-авеню и быстро пошел прочь от дома Крауза.
Нужно было линять из Голливуда, и как можно быстрее. Небо на востоке начало едва заметно светлеть. Дошел до «Шеветта», завел его и поехал в сторону Карсона. Вроде бы никто меня не видел.
Вот ведь дерьмо. Мало того, что главный свидетель мертв, так ведь я сейчас на полном серьезе рисковал получить не только наказание за нарушение судебного запрета, но и обвинение в убийстве — факт визита есть, мотив тоже.
Благо в пятницу и субботу я почти все время был в участке и на виду — у меня есть алиби на большую часть обоих дней. С другой стороны — я ведь уезжал провожать Роуз, прямо с работы. Вот холера.
Оставалось надеяться, что при обыске помещения криминалисты не найдут ничего, что могло бы вывести их на меня. Правда и в то, что они найдут что-то, что выведет их на Гольдберга, я тоже не особо верил. Если уж его люди решили инсценировать самоубийство, то вряд ли оставили полиции подарки в виде улик.
Надеюсь, они хотя бы за мной во время визита в дом не следили. Хвост на пустой дороге я бы заметил сразу, а вот если они выставили наблюдение за домом откуда-нибудь из окрестных строений…
Еще было очень обидно, что не удалось обыскать дом, но это, очевидно, было плохой идеей — я бы обязательно где-нибудь да наследил. Хотя бы теми же волосами — на мне ведь никакого головного убора не было.
Да и с моим везением нельзя было исключать вероятность того, что прямо во время обыска нагрянет проверка условий домашнего ареста. И тогда объяснить мое нахождение в доме с трупом того, к кому я не имею права подходить на сто ярдов, было бы крайне проблематично.
На дорогах стало появляться все больше машин, а сумерки редели с каждой минутой — солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Я приехал в трейлерный парк как раз с рассветом — обратный путь занял чуть больше времени.
Меня слегка потряхивало. Всю дорогу мозг судорожно думал, где еще я мог наследить. Но прогнав в голове все свои действия на несколько раз, я убедился, что все должно быть нормально. Но оставалось еще одно дело.
Я вошел в трейлер, достал из заначки сто баксов, убрал в бумажник. Перекусил, дожидаясь нужного времени. А к девяти часам сел и поехал в другой конец Карсона — в обувной магазин. Там выбрал новые ботинки, похожие на мои — классические, но не совсем туфли. Из хорошей коричневой кожи. Убедился, что они хорошо сидят на ноге и в них будет удобно много ходить. Отдал семьдесят с мелочью долларов за пару и двинулся обратно. В паре кварталов остановился возле какого-то магазинчика, вошел в переулок и выбросил свои старые башмаки в мусорный бак.
Как и любому нормальному мужчине, мне было жаль старых, но хороших вещей, которые уже были разношены под меня — ботинок, любимых джинсов. Потому что замена, как правило, редко сидела так же хорошо, как уже ставшая привычной вещь. Но иначе мою паранойю было не успокоить — в это время криминалисты уже активно проверяли отпечатки обуви на местах преступлений, а наследил я порядочно. И если вдруг что-то намекнет детективам на мою персону, они могут снять отпечатки с моих ботинок. И если они совпадут — у меня будут огромные проблемы.
Да, я прекрасно понимал, что американцы ходят дома в обуви, поэтому мои следы, скорее всего, затеряются среди хозяйских. Да и погода на улице была сухая, так что грязи на подошве у меня быть не могло. Но я не был криминалистом и не знал всех нюансов, поэтому если оставался хоть малейший шанс, что эти ботинки могут меня выдать — от них нужно было избавиться.
Вернулся в трейлер, лег на диван и стал размышлять. Очевидно, все старые ниточки были оборваны надежно и с гарантией. Мне предстояло искать новые, и я уже знал, с чего начать — у меня дома была копия показаний Крауза. Тот самый рукописный вариант, который мы с Ником перепечатали для Левандовски, и который я зачем-то на радостях утащил с собой домой.
