Мы дошли до «Крайслера», сели внутрь, я повез ее в сторону автобусного терминала. До него минут тридцать, хотя по пробкам может быть и больше. Оставалось надеяться, что «Грейхаунд» отправится скоро, времени у меня особо нет, я и так свалил с работы.

Почти всю дорогу она молча смотрела в окно. Когда мы уже стали подъезжать к терминалу, вдруг резко повернулась ко мне и спросила:

— Значит, Гольдберг выйдет сухим из воды?

Я вдруг почувствовал дикую злость. Меня накрыло.

Плевать мне на их связи, на их адвокатов и на миллионы долларов. И на окружную прокуратуру тоже плевать. Я из кожи вон вылезу, но засажу их настолько, насколько это возможно. И Крауз тоже не отвертится, и будет сидеть.

Не оставлю я этого так, ни за что. Иначе потом просто в зеркало смотреть на себя не смогу.

— Нет, — ответил я, сам удивившись своему голосу. — Он сядет.

— Но как, если улик нет? — спросила она.

— Найду новые, — ответил я и остановил машину, вдавил педаль ручного тормоза. — Что-то да найдется. Но я этого так не оставлю.

Она посмотрела на меня, а потом вдруг наклонилась и обняла. Всего на сколько секунд. После чего отодвинулась, и я увидел на ее лице смущение.

— Пошли в кассу, — сказал я. — Надо купить тебе билет.

На автобус мы едва успели впритык — когда подошли к кассе, выяснилось, что он отходит буквально через пятнадцать минут, а следующий будет только послезавтра. Маршрут был не особо популярный, и ходили они через день. Так что к стоянке мы двигались чуть ли не бегом. Ну и хорошо, долгие прощания — лишние слезы. А последние я и без того заметил в глазах у Роуз, когда передавал ей сумку в дверях автобуса.

На работе моего отсутствия никто не заметил, но мне уже было как-то наплевать. День я заканчивал на автомате, на душе скребли кошки, а перед глазами стояло лицо несчастной девушки из Джерси. Я подвел ее.

Пообещал, что смогу защитить, а в итоге втянул в переплет. Снова замахнулся на того, кто оказался мне не по зубам, и подверг опасности своих близких. Позвонил Саре и попросил в ближайшее время ко мне не приезжать и не вести никаких расспросов по нашему делу. Не стал пугать и рассказывать подробности, просто сказал, что следственные мероприятия перешли в открытую фазу, и пока они не закончатся, лучше не светиться. Про то, что Роуз уехала, пока тоже говорить не стал, чтобы не вызывать лишних вопросов. Она поняла, хоть по голосу и было слышно, что девушка не слишком всему этому рада.

Все время разговора Ник сидел напротив и сверлил меня задумчивым взглядом. Наши столы располагались друг напротив друга, так что он все прекрасно слышал. Но я и ему не стал ничего говорить: ни о звонке от человека Гольдберга, ни о том, что не собираюсь просто так сдаваться. На последнее я просто не имел права.

Но я понимал также, что не имею права втягивать в это других — дело приняло слишком опасный оборот, и я уже не был уверен, что Ника сможет защитить даже статус детектива. Нет, убить его, естественно, не убьют. Но вот создать проблем в жизни очень даже могут, и думается мне, что очень серьезных — при их-то деньгах и связях, позволивших фактически выдернуть убийцу из-за решетки за несколько часов.

А мне они ничего не сделают. Это же не мафия, чтобы убивать всех, кто хоть немного опасен для них. Да даже мафия уже так не делает. А больше меня пугать особо нечем — у меня и так ни черта нет.

К вечеру ощущение безнадеги начало вновь сменяться злостью. Нет, избежать наказания этим ублюдкам я не позволю. Шансов на то, что окружная прокуратура сможет раскрыть это дело, чертовски мало. Пока маховик бюрократической машины раскрутится как следует, подручные Гольдберга успеют так подчистить все концы, что к ним уже будет не подкопаться. Они наверняка уже начали этим заниматься. Так что ждать, что в ближайшее время ублюдок организует еще одну вечеринку, на которой я возьму его с поличным, не приходится. А значит, нужно быстро раскручивать те ниточки, что у меня еще остались.

Рабочий день закончился, и я решил, что займусь этим завтра, прямо с утра. Радовало одно — теперь можно не бояться, что пострадают еще девушки — на время расследования вечеринки явно прекратятся.

Ночь была чертовски долгой — я постоянно просыпался, снова засыпал, ворочался, видел во сне какие-то неясные тревожные образы, и в итоге так толком и не выспался. В три часа ночи я не выдержал и поднялся — все равно уже толком не спал, а лишь крутился, обливаясь холодным потом.

Чтобы смыть с себя его и прогнать из головы ночной морок, направился в ванную. И уже в душевой кабинке понял, что мне больше не нужно мыться холодной водой. Сегодня Роуз не встала раньше меня и не опустошила бойлер. Но вместо радости эта мысль вызвала чувство щемящей тоски.

Трейлер вдруг снова стал ощущаться холодным и пустым, как в тот день, когда я впервые попал в это тело. И хотя у меня сегодня не болела спина от сна на полу, мне захотелось поскорее его покинуть. Но на часах была глубокая ночь, и ехать было особо некуда. Разве что просто сесть в машину и рвануть, куда глаза глядят.

Вместо этого я оделся в домашнее, открыл дверь на улицу и сел на ступеньку прямо в дверном проеме. Вдохнул прохладный ночной воздух. Рэмбо высунул голову из будки и обеспокоенно посмотрел на меня — не понимал, чего меня черти вынесли в такое время. Я вздохнул, поднялся, натянул ботинки и открыл дверь вольера.

Рэмбо посмотрел на меня неуверенно, но все же вышел и отошел в кусты, сделал свои дела. А потом вернулся и уселся напротив меня, заглянув в глаза. Он не понимал, что происходит, но, очевидно, как-то считывал мое душевное состояние. Я погладил его по голове, провел пальцами по давно затянувшимся шрамам, которые остались у него от собачьих боев.

Невесело усмехнулся. Подумал о том, что он — живой пример того, как нужно жить — превозмогая обстоятельства. И тогда любое из них в конце-концов станет просто шрамом, напоминающем тебе о том, как ты не сломался.

Из клетки справа раздалось недовольное «кво». Мы разбудили Владимира. Я снова усмехнулся.

— Пошли, братец, не будем мешать важному господину спать, — сказал я, вставая и пропуская пса в трейлер.

Сам вошел следом, закрыл дверь. Глянул на часы — до подъема было еще почти три часа. Так что я пошел, лег на диван и призывно похлопал ладонью по месту рядом с собой. Рэмбо тут же заскочил, пару раз крутанулся вокруг своей оси, пытаясь расположиться поудобней, а потом с громким вздохом завалился вплотную ко мне, чуть придавив меня боком. В такие моменты он отличался удивительной грацией мешка с картошкой.

Но я все равно улыбнулся и погладил пса по теплому боку. Тот издал довольный звук, что-то среднее между урчанием и фырканьем. У него вообще был на удивление богатый запас звуков, выражающих эмоции. Я обнял пса, положил голову на подушку и спокойно доспал оставшиеся три часа. В итоге даже будильник сработал, напугав Рэмбо.

Отдохнув хоть немного, а заодно чуть успокоившись, я встал, поел сам, покормил обоих животных. Закрыл Рэмбо в вольере, а сам оделся, сел в машину и отправился на работу.

Приехав в участок, я первым делом пошел и сделал запрос на имя Кэрол Уэбб. Сейчас именно она — моя главная ниточка. Поеду к ней прямо сегодня, надо только закончить с работой. И попытаюсь узнать еще что-нибудь важное, какие-то контакты или имена. И постараюсь все же убедить ее дать показания — это будет серьезным подспорьем при сборе доказательной базы.

Когда начался брифинг, мне уже хотелось, чтобы Левандовски наконец дал нам дело — всю бумажную работу я закончил еще вчера, а просто сидеть в участке в ожидании мне хотелось в последнюю очередь. Дело действительно нашлось, но стоило начать изучать бумаги, как сразу стало понятно, что ничего интересного ждать от него не стоит — хозяин круглосуточного магазина пожаловался, что ночью в переулке возле его черного хода компания молодых людей распивала алкоголь и играла в кости.