Они двинулись к машине, которая ждала их за поворотом. Мика уже запускал навигатор, прокладывая путь отхода. Кирьян, морщась, затягивал жгут на плече. Эля молчала. Герман держал её за руку.

— Куда теперь? — спросил Мика.

— К Марте, — сказала Эля. — Мы обещали вернуться за ней.

— А потом?

— Потом дом, — сказал Герман. — Настоящий. С печью. С окнами в сад. С крыльцом, где можно пить чай по утрам.

— Звучит как план, — кивнул Мика. — Особенно часть про чай. Я устал от консервов.

— Ты всегда устал от консервов, — заметил Кирьян.

— Потому что консервы это не еда! Это консервированное разочарование!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. И эта улыбка была самой тёплой, самой живой, самой настоящей. Потому что всё закончилось. По-настоящему. Александр мёртв. Шрам мёртв. Империя Романовых рухнет в ближайшие дни, Мика уже отправил данные журналистам. Впереди была новая жизнь. Свободная. Настоящая. Их.

Глава 21. Бабушка с дробовиком

Они вернулись в посёлок на рассвете.

Небо над холмами было бледно-розовым, обещая ясный день, первый за долгое время. Дожди наконец ушли, оставив после себя промытую зелень, полные канавы и запах мокрой земли, который Эля теперь ассоциировала не с особняком, не с клеткой, а со свободой. С тем утром, когда Герман вывел её через сад и посадил в машину. С тех пор прошло всего три недели, но ей казалось, целая жизнь.

Машина шла медленно. Кирьян вёл осторожно, не столько из-за раны в плече, сколько из-за дороги. После дождей просёлочную колею развезло, и внедорожник то и дело пробуксовывал в грязи. Мика, сидевший на пассажирском, комментировал каждую кочку с возрастающим раздражением.

— Эта дорога, издевательство. Мы выиграли войну, убили главного злодея, взломали непробиваемый сервер, а теперь застрянем в какой-то луже и умрём от голода.

— Не умрём, — отозвался Кирьян. — У нас ещё есть консервы.

— Консервы, это не еда! Я уже говорил!

— Ты много чего говорил.

— И всё по делу!

Герман и Эля сидели сзади. Она привалилась к его плечу, укрытая всё той же его курткой, и смотрела в окно. Он держал её за руку, привычно, спокойно, как будто они занимались этим всю жизнь.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Устала. Но это хорошая усталость. Как после долгого бега, когда ты добежал и можно остановиться.

— Мы ещё не добежали. Нам нужно забрать Марту.

— А потом?

— Потом отдых. Долгий.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она чуть улыбнулась и прикрыла глаза. До посёлка оставалось минут пятнадцать, и она позволила себе задремать, впервые за последние сутки, впервые после всего, что случилось в особняке.

_____

Разбудил её голос Мики.

— Там что-то не так.

Эля открыла глаза. Машина остановилась на окраине посёлка, у того самого поворота, где они прощались с Мартой два дня назад. Теперь улица выглядела иначе. У дома Марты стоял чёрный внедорожник, пустой, с распахнутыми дверцами. Забор был сломан. Калитка висела на одной петле. На крыльце валялись разбитые горшки с геранью.

— Нет, — прошептала Эля. — Нет, нет, нет...

Она выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Герман за ней. Кирьян выхватил автомат и двинулся следом, забыв о раненом плече. Мика остался в машине, его дело было держать связь.

— Марта! — Эля вбежала во двор, перепрыгивая через обломки забора. — Марта!

Дверь дома была открыта. Внутри разгром. Перевёрнутый стол, разбитая посуда, сорванные занавески. Книги с полки разбросаны по полу. Пироги, те самые, которые Марта пекла, растоптаны в углу. И кровь. Несколько капель на полу у печи. Свежих.

— Марта! — Эля бросилась в комнаты. Пусто. Спальня пусто. Кухня пусто. Чулан пусто.

Она выбежала на задний двор. И остановилась.

Марта сидела на крыльце бани, старой, покосившейся. В одной руке она держала чашку чая. На коленях у неё лежал дробовик, старый, двуствольный, с потёртым прикладом. Фартук был порван. На скуле свежий синяк поверх старого, того самого, что поставил Александр. Но она была жива. И она улыбалась.

— Долго же вы ехали, — сказала она вместо приветствия. — Я уж думала, чай остынет.

Эля подбежала к ней, упала на колени, обняла. Марта похлопала её по спине свободной рукой.

— Тише, девочка, тише. Всё хорошо. Я же говорила: огонь не гаснет. А я просто угли. Угли тлеют долго.

— Мы думали... кровь на полу...

— А, это, — Марта отмахнулась. — Не моя. Одного из них. Того, который решил, что старая женщина лёгкая добыча. Он ошибся.

Эля отстранилась, посмотрела на неё. Потом на дробовик. Потом снова на неё.

— Ты стреляла?

— Пришлось, — Марта сделала глоток чая, совершенно невозмутимая. — Он был невежлив. Назвал меня старой каргой. И попытался ударить. Я выстрелила в потолок, для предупреждения. Он не понял. Пришлось стрелять ещё раз. В ногу. Он уполз. Остальные сбежали.

— Остальные?

— Ну да. Шестеро. Те, что приехали два дня назад. Я их встретила пирогами, как и собиралась. Они ели, нахваливали. А потом уснули.

— Уснули?

— Я добавила в начинку снотворное. Старый рецепт моей бабушки. Она была травницей. Знала толк в таких вещах, — Марта чуть улыбнулась. — Они проспали почти сутки. А когда проснулись, были очень злы. Остальные разбежались, когда услышали, что Александр мёртв. Новости расходятся быстро. Я как раз допивала чай, когда они начали спешно собираться.

Герман остановился перед ней. Она подняла голову и посмотрела на него.

— Ты сделал это, — сказала она.

— Да.

— Я знала, что сделаешь. Я же говорила: такие, как ты, возвращаются из ада. А теперь ты вернулся. И она вернулась. И вы вместе.

— Мы приехали за вами, — он протянул ей руку. — Поехали с нами. Здесь больше небезопасно.

Марта посмотрела на его ладонь. Потом на дом. Потом на герань, рассыпанную по крыльцу. Потом снова на него.

— Нет, — сказала она.

— Марта... — начала Эля.

— Дослушай, девочка. Я прожила в этом доме недолго, всего несколько недель. Но до этого я тридцать лет прожила в особняке Романовых. Я пережила старого хозяина, его жену, его сыновей. Я пережила пожар, потоп и три попытки ограбления. Я пережила Александра. И теперь, когда его нет, я хочу пожить для себя. Здесь. С этой печью. С этой геранью, которую я завтра же пересажу в новые горшки.

— Но...

— Эля, — Марта взяла её лицо в свои сухие ладони, тот самый жест, который она делала в особняке, когда Эля плакала. — Ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. У тебя есть он. У тебя есть друзья. У тебя будет дом, дети, счастье. Всё, чего ты заслуживаешь. А я, я уже дома. Здесь. Понимаешь?

Эля не ответила. Она смотрела на Марту и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от любви. От благодарности.

— Ты обещаешь, что будешь в безопасности? — спросила она наконец.

— Обещаю. У меня есть дробовик. У меня есть травы. У меня есть соседи, Тамара через дорогу, Иван Степанович с другого конца улицы. Мы тут все друг друга знаем. Чужих не пускаем. А Романовых больше нет. И Корсаковы скоро свалят, твой дядя всегда был трусом. Так что да. Я буду в безопасности.

Кирьян, стоявший у забора, кашлянул.

— Мы можем оставить вам кое-что. Рацию. Мика настроит канал.

— Это было бы кстати, — кивнула Марта. — Я не сильна в технике, но разобраться смогу. Меня старый хозяин учил.

Мика подошёл с портативной рацией и показал, как пользоваться. Марта кивнула, одобрительно похлопала его по плечу и назвала хорошим мальчиком. Потом повернулась к Кирьяну, протянула баночку с мазью собственного приготовления, календула, зверобой, прополис. Кирьян взял её осторожно, как драгоценность.

Они просидели на крыльце ещё час. Марта заварила свежий чай на травах. Достала из погреба уцелевшие пироги, не те, что со снотворным, а другие, с капустой и яйцом, которые спрятала на чёрный день. Чёрный день настал и прошёл. Теперь можно было праздновать.