— Сколько у нас времени? — спросил он.

Кирьян переглянулся с Микой.

— Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.

Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».

Он открыл глаза.

— Я понял.

Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.

— Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.

— Какая?

— Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.

— Не накроет.

— Ты не можешь этого гарантировать.

Герман помолчал. Потом:

— Могу.

Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.

— Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.

Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.

— Спасибо, — сказал он.

Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.

Мика улыбнулся.

— О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!

— Я слышал, — донеслось из кухни. — Не ори.

Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.

Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.

Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.

Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.

Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.

_____

Ночь в цокольной квартире наконец затихла.

Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.

— Спит? — спросил Кирьян.

— Спит. Или в коме. Я не стал проверять.

— Правильно.

Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.

— Холодный.

— Я и не предлагал.

— Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, — Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: — Ты знал, что он в таком состоянии?

— Догадывался.

— Догадывался, — Мика покачал головой. — Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».

— Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, — Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. — Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.

— Три месяца в бойцовской яме, — Мика потёр переносицу. — Я вообще не понимаю, как он жив.

— Он Цербер.

— Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.

— Объясняет, — Кирьян сделал глоток кофе. — Ты не знаешь, что такое церберы. Их не учат терпеть боль. Их учат её игнорировать. Боль для них, просто информация. Сигнал, который можно отключить. Как ты отключаешь оповещения на сервере, когда они тебе мешают.

— Неплохая аналогия. Для тебя.

— Я старался.

Повисла пауза. Дождь за окном сменил ритм, теперь он не хлестал, а шептал, монотонно и убаюкивающе.

— У него пустые дёсны, — сказал Мика тихо. — Ты заметил? Ему выбили зубы. Несколько штук, с левой стороны. Просто выбили. Нахрен.

— Заметил.

— Это не бойцовская травма. Зубы не выбивают в драке, их выбивают, когда держат и бьют. Когда человек не может ответить, — Мика поёжился. — Я когда обрабатывал ему челюсть, видел: там осколки кости под десной остались. Не срослось. Будет болеть всю жизнь.

Кирьян молчал.

— И он ни звука, Кирьян. Я его штопал, резал, ковырялся в ожогах, он ни звука. Только когда я иголкой живую ткань задел, он рыкнул. Один раз. Как зверь.

— Он и есть зверь.

— Да нет, — Мика покачал головой. — Зверь бы меня убил. Или хотя бы ударил. А он сидел и смотрел в стену. Это не зверь. Это что-то другое.

Кирьян поднял глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что он сломан, — Мика обхватил кружку обеими ладонями. — Не физически. Физически он как танк. Но внутри… Ты видел его глаза, когда ты сказал про Элю? На секунду там был не человек. И даже не зверь. Там была пустота. Абсолютная. Как будто всё, что в нём было человеческого, ушло в одну точку. В неё. И если с ней что-то случится…

— Он умрёт, — закончил Кирьян.

— Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

— Поэтому мы её вытащим.

— А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

— Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

— Он сказал «прости»?

— Ага, — Мика поднял глаза. — И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

— Знаешь, почему я его вытащил? — спросил он после долгой паузы.

— Потому что он тебе нужен для плана?

— Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, — Кирьян стряхнул пепел. — Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

— Гнилого? — Мика приподнял бровь.

— Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

— Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

— И что было дальше? — спросил Мика.

— Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

— Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.