Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.

Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.

Кирьян отвёл взгляд.

Потому что в глазах Германа сейчас не было человека. Там был зверь. Тот самый, которого намордник сдерживал годами. Тот, кого Кирьян видел только раз, в яме, когда Германа травили собаками, а он всё равно поднялся и пошёл вперёд.

— Я убью его, — сказал Герман.

Голос был тихим. Хриплым. Таким тихим, что Мика подался вперёд, чтобы расслышать.

— Медленно. Я вспомню всё, чему меня учили. Всё. До последнего приёма.

Слова давались ему с трудом. Челюсть ныла. Губы двигались неправильно. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги расходились, расходились, расходились.

Кирьян кивнул. Медленно. Тяжело.

— Я на это и рассчитываю.

Он затушил сигарету и поднялся из-за стола.

— Ешь. Тебе понадобятся силы.

Герман опустил взгляд. Яичница остыла. Желток затвердел. Хлеб потемнел, пропитавшись маслом.

Он взял вилку. Неумело, пальцы, привыкшие к оружию, плохо слушались. Поднёс кусок ко рту. Прожевал. Больно. Челюсть отзывалась тупой болью на каждое движение. Но он ел.

Потому что завтра начинался путь. И на этом пути ему нужны были силы.

За окнами дождь хлестал по стёклам. Вода затекала в щели. Где-то далеко, на другом конце города, в особняке с белыми колоннами, Эля сидела у окна и смотрела в темноту.

Она ещё не знала, что цербер вернулся.

Но он вернулся.

Глава 1. Решето

Еда не помогла. Яичница лежала в желудке тёплым, но бесполезным грузом. Тело, отвыкшее от нормальной пищи, не знало, что с ней делать. Желудок скручивало спазмами, к горлу подкатывала тошнота. Но Герман молчал. Терпел. Ему было не привыкать.

— Мика, — Кирьян затушил сигарету и поднялся из-за стола. — Готовь инструменты.

Мика, убиравший посуду, замер.

— Сейчас? Может, дадим ему хотя бы час? Он только поел.

— Он три месяца жрал дерьмо и дрался с собаками. Думаешь, его стошнит от обработки ран?

Мика вздохнул и полез в шкафчик за медицинским ящиком, пластиковым, потёртым, с красным крестом на крышке. Внутри звякнули склянки, металлические инструменты, что-то стеклянное. Он разложил всё на чистом полотенце: флакон с антисептиком, упаковку стерильных салфеток, пинцет, иглодержатель, шёлковые нити.

Кирьян подошёл к Герману.

— Снимай.

Герман стянул через голову рваную футболку. Ткань прилипла к ранам, заскорузлая от засохшей крови и гноя. Он дёрнул, и вместе с футболкой отошла корка с одного из порезов. Выступила свежая кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы.

Герман даже не поморщился.

Мика, подошедший с ящиком, остановился. Посмотрел на его торс.

— Ты… ты видел это? — спросил он Кирьяна.

— Видел.

— Я просто… Я не… — Мика поправил очки. Пальцы у него дрожали. — Я думал, там пара шрамов. Ну, может, синяки. Но это…

Он осёкся. Живого места не было. Ожоги от электрического ошейника, четыре полосы вокруг шеи, воспалённые, гноящиеся, с отслаивающейся кожей. Точечные ожоги от сигарет на плечах и груди, штук двадцать, не меньше. Следы от электрошокера на рёбрах. Шрамы старые, белёсые, пересекающие грудь, плечи, живот. И поверх них новые, рваные, от ножей и дубинок. Собачьи укусы с неровными краями, воспалённые, с признаками начинающегося заражения. Синяки всех цветов, чёрные, синие, жёлтые, зелёные. И татуировка цербера на груди, три головы пса, выбитые грубой иглой. Чернила расплылись под шрамами, контуры исказились. Теперь пёс выглядел не свирепым, а израненным. Но всё ещё скалящим зубы.

Мика снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно.

— Ладно. Я понял задачу.

Он плеснул антисептик на салфетку и склонился над первым порезом, длинным, горизонтальным, через левое плечо.

— Будет щипать.

Мика прижал салфетку к ране.

Герман не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались и тут же расслабились.

Мика работал молча. Быстро. Ловко. Он очищал рану за раной, двигаясь от плеч вниз. Где нужно, вырезал омертвевшие края скальпелем. Где нужно, накладывал швы. Иголка входила в кожу с тихим треском, нить затягивалась тугими узлами. Мика обрезал концы и переходил к следующей ране.

— Боже, — бормотал он. — Ты как решето. В тебе дырок больше, чем в моём старом сервере. Вот эта ножевое? А эта? О, а тут у нас что? Ожог? Слушай, тебя что, коллекционировали? — он заглянул Герману в лицо. — И не смотри так. У меня брат в детстве избитый домой приходил, я насмотрелся. Так что давай без этих твоих звериных взглядов.

Герман не ответил. Только желваки ходили под кожей.

Кирьян стоял у стены, сложив руки на груди. Молча наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.

— Вот эта колотая, — продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. — Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, — он поднял взгляд на Германа. — Тебя что, правда коллекционировали?

Герман молчал.

— Он не разговаривает с незнакомыми, — усмехнулся Кирьян.

— Я ему не незнакомый. Я ему швея, — Мика ловко затянул очередной шов. — Мы уже практически родственники.

Он перешёл к ожогам на шее. Замер.

— А вот это у нас что? От чего?

— Ошейник, — коротко ответил Кирьян. — Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.

Мика медленно выдохнул. Поправил очки.

— Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, — он поднял глаза на Кирьяна. — У нас есть обезболивающее?

— Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.

— Отлично. Просто замечательно, — Мика повернулся к Герману. — Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?

Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.

— Делай, — сказал он.

Мика кивнул. Достал скальпель.

— Кирьян, держи его за плечи.

Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.

— Я держу.

Мика сделал первый надрез.

Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.

Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.

— Прости. Я…

— Продолжай.

Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.

— Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.

— Какой? — спросил Кирьян.

— Как ты до сих пор жив? — Мика посмотрел на Германа. — Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.

Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.

— Ладно, — Мика вздохнул. — Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.

Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.

— Пей.

Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.