— Стой! — закричал он. — Я приказываю тебе! Я твой хозяин!

— У меня нет хозяев. Уже давно.

Третий выстрел. Пуля чиркнула по рукаву Германа, вспорола ткань, но не задела кожу. Расстояние между ними сократилось до метра. Герман протянул руку, не быстро, а уверенно, как забирают опасный предмет у ребёнка, и вынул пистолет из пальцев Александра. Тот даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как его последняя защита исчезает в руке цербера. Герман положил пистолет на стол, подальше от края.

— Ты не умеешь стрелять, — сказал он. — Ты никогда не умел. Ты нанимал людей, которые убивали за тебя. Ты отдавал приказы из безопасного кресла. Ты думал, что власть это когда другие делают грязную работу. Но сегодня грязную работу будешь делать ты сам. Своей кровью.

— Я заплачу! — Александр попятился, упёрся спиной в книжный шкаф. С полки упала какая-то безделушка, разбилась о паркет. — Всё, что хочешь! Деньги, документы, самолёт! У меня есть счета в Швейцарии, я всё отдам!

— Деньги? — Герман коротко, без замаха, ударил его в челюсть. Александр отлетел к стене, сполз по ней на пол. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белоснежную рубашку. — Мне не нужны твои деньги.

— Пожалуйста... — Александр попытался отползти, цепляясь пальцами за паркет. Герман наступил ему на лодыжку. Хрустнула кость. Александр закричал высоко и пронзительно, как кричат люди, которые никогда раньше не испытывали настоящей боли.

— Это за её запястья, — сказал Герман. — Ты хватал её так, что оставались синяки. Помнишь?

— Я не... я не хотел...

— Врёшь. Ты хотел. Тебе нравилось.

Он отпустил лодыжку и присел рядом с Александром на корточки. В руке блеснул нож, тот самый, которым он недавно метил в Шрама, а потом сменил на запасной. Александр смотрел на лезвие расширенными от ужаса глазами, в которых стояли слёзы.

— Знаешь, чему меня учили? — спросил Герман почти буднично, словно говорил о погоде. — Меня учили причинять боль. Долго. Методично. Так, чтобы человек не терял сознание. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Я ненавидел это. Я ненавидел себя за то, что умею это делать. Но сегодня я использую каждое знание, которое во мне есть. Ради неё.

— Брат... Пожалуйста... Брат...

— Ты мне не брат.

Он взял Александра за правую руку, за ту самую, которой тот хватал Элю за запястья, за горло, за волосы. Разжал его пальцы, несмотря на сопротивление, и прижал ладонь к холодному паркету.

— Мизинец. За первый раз, когда ты её ударил.

Нож отсёк фалангу, чисто, как на тренировке. Александр закричал так, что сорвал голос. Кровь хлынула на дорогой паркет, смешалась с пылью. Герман ждал, спокойно, терпеливо, пока крик стихнет до хрипа.

— Безымянный. За первую ночь, когда ты её изнасиловал.

Ещё один палец упал на пол. Александр уже не кричал, а выл. Его лицо, ещё минуту назад холёное и надменное, превратилось в маску боли и ужаса. Из глаз текли слёзы, из носа сопли. Он потерял контроль над мочевым пузырём, по дорогим брюкам расплылось тёмное пятно.

— Ты обмочился, — заметил Герман. — Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.

— Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...

— Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.

Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.

— Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.

— Я... я умру...

— Да. Но не сразу.

Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.

Герман протянул нож ей.

— Хочешь?

Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.

— Ты помнишь, что ты говорил мне? — спросила она. — Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.

— Эльвира... — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — Пожалуйста... Я... я люблю тебя...

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.

Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.

— Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.

Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.

— Большой. За всё.

Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.

Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.

— Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.

Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.

Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Последнее, что он видел, хрустальную люстру, которая покачивалась от сквозняка, и тень женщины, склонившейся над ним. Женщины, которую он считал своей вещью. Которая оказалась сильнее.

Эля выпрямилась. Посмотрела на свои руки в крови, но уже не дрожащие. Посмотрела на тело Александра, на отрубленные пальцы, рассыпанные по паркету, как сломанные игрушки. Потом повернулась к Герману.

— Всё кончено, — сказала она.

— Кончено.

— Я думала, что почувствую радость. Или отвращение. Или что-то ещё. Но я чувствую только свободу. Как будто что-то тяжёлое упало с плеч. Как будто я могу дышать.

— Теперь можешь. Он мёртв. Он больше никогда не прикоснётся к тебе.

Она кивнула. Он стоял над телом Александра, над тем, что осталось от его двоюродного брата. От человека, который был его кровью. От человека, который заслужил каждую секунду своей смерти.

Герман не чувствовал жалости. Не чувствовал вины. Только холодное, спокойное удовлетворение. Как будто он закончил работу. Самую важную работу в своей жизни.

Он наклонился, подобрал отрубленные пальцы с пола и положил их Александру на грудь один за другим. Потом вытер нож о его пиджак и убрал в ножны. Выпрямился. Посмотрел в последний раз.

— Прощай, брат, — сказал он. — Ты был моей кровью. Но не моей семьёй.

_____

Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, пересекли сад. На полпути к ограде их встретил Мика, запыхавшийся, с ноутбуком под мышкой, но живой.

— Вы живы! — выдохнул он. — Я уж думал, всё...

— Живы, — сказал Герман. — Кирьян?

— Здесь, — из-за деревьев показался Кирьян. Его левый рукав был пропитан кровью, но он шёл сам, без посторонней помощи. — Ранен, как я и говорил. Касательное. Жить буду.

— Александр мёртв, — сказал Герман. — Шрам тоже.

Кирьян посмотрел на Элю. Та встретила его взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения.

— Я убила Шрама, — сказала она. — Он хотел застрелить Германа.

Кирьян помолчал. Потом кивнул, медленно, уважительно.

— Значит, ты теперь с нами до конца, — сказал он. — Не просто гражданская.

— Я никогда не была просто гражданской, — ответила Эля. — Просто вы этого не знали.

— Теперь знаем, — усмехнулся он. — Ладно, уходим. Мика, маршрут.