Любовь — и чудодейственное лекарство, и смертоносное оружие. Что с ней делать — решать тебе.

Из темноты пришёл свет. Я слышал собственное взволнованное дыхание, как ветер в ушах, и ужас, который я, казалось, оставил позади, вернулся — хлынул сквозь меня как электрический ток. Ночь вернулась тоже — блудный сын в свете, — и я понял, что снова на скамейке. Метель прекратилась, и накоплений не было, — будто снега никогда и не существовало. Может, и ребёнка в красном тоже не было, подумал я. Может, я никогда не гнался за ним на кладбище. На мгновение, чтобы убедиться, я замер на скамейке, наблюдая, как тени скользят вдоль стен церкви через дорогу. Я не мог понять, бодрствую или всё ещё сплю.

Когда я ощутил на ладони безошибочное ощущение крохотных пальчиков, семенящих по ней, я задался вопросом: а есть ли теперь особая разница?

Когда тёплое кислое дыхание маленького мальчика коснулось моего лица, я скосил взгляд в ту сторону, не поворачивая головы. То самое чудовищно состарившееся лицо на детском теле смотрело на меня из-под красного капюшона так близко, что я почти не удивился, когда его холодные губы прикоснулись к моей щеке в жалкой попытке поцелуя. — Папа, — прошептал он.

Сын, которого у меня могло бы быть, манящий меня из жизни, которую я так и не узнал.

Я резко вскочил со скамейки, отпрыгнул в сторону — и оглянулся. Его не было.

В отдалении, среди привычных городских огней, я увидел разноцветные рождественские гирлянды и вспомнил Кэпа Пэйенса в баре с его потрёпанным экземпляром «Рождественской песни».

Помни, что говорится в книге , — сказал он мне.

И по какой-то причине — я вспомнил.

Я сорвался с места и бросился бежать — к здесь, к сейчас, к огням на следующем квартале, — уверенный, что всё будет хорошо, если только я успею добраться до них.

— 4 —

Надрывно кашляя и задыхаясь, я в конце концов остановился, навалившись на парковочный столбик и вцепившись в него что было сил. Господи, подумал я, проклятые сигареты. Несмотря на холод, я был покрыт потом, лёгкие горели, а сердце молотило в грудь, словно пытаясь выбраться наружу.

Постепенно восстанавливая дыхание, я осознал, что добрался до хорошо освещённой улицы — и к тому же знакомой. До Рождества оставалось ещё несколько недель, но всё вокруг уже жило праздником на полную мощность. Всё было украшено новогодним убранством, а от фонаря к фонарю, насколько хватало взгляда, были протянуты промышленные гирлянды серебряных, зелёных и красных мишуры. Большинство магазинов на улице уже закрылись, но откуда-то сверху продолжала греметь рождественская музыка из дребезжащих колонок. Несколько магазинов, оставшихся открытыми в угоду сезону, были забиты покупателями, да и улица была оживлённой: немало людей спешили с пакетами и свёртками.

Мало кто из них меня замечал.

Будто только сейчас осознав очевидное, я понял: это будет первое Рождество без Дженны за более чем двадцать лет. Всё ещё казалось невозможным.

Я посмотрел на часы. Почти восемь.

Когда компания шумных покупательниц с громким смехом вывалилась из ближайшего магазина свечей, я оттолкнулся от парковочного столбика и постарался выглядеть так, будто праздно прохаживаюсь по бульвару в поисках подарков — как и все вокруг. Но на самом деле я думал о другом: о том, что в меньше чем квартале отсюда находится квартира, в которой мы с Дженной прожили первые пять лет брака. И о том, как разительно изменился квартал за прошедшие пятнадцать с лишним лет.

Когда-то это был неблагополучный район, а теперь стал значительно более фешенебельным. Там, где была старая бодега, теперь стоял модный универсальный магазин. Грязного газетного киоска на углу больше не было, исчезли и ликёрный магазин, и лавка с порно, и ломбард — на их месте появились уютные маленькие специализированные магазины в отремонтированных и обновлённых помещениях. Пропали граффити и мусор, некогда грязные улицы стали чистыми.

Повернув на боковую улочку, ведущую к нашему старому дому, я погрузился в воспоминания. Мы с Дженной прожили здесь пять лет, и за это время подружились с другой молодой парой из этого же дома — Аланом и Гэри. Даже после переезда мы с Дженной много раз возвращались сюда, чтобы встретиться с ними, но Гэри умер больше трёх лет назад, и с тех пор мы не появлялись. Мне было стыдно, и я знал, что Дженне тоже, — но у нас была своя жизнь, и Алан ясно дал понять, что после смерти партнёра ему нужны время и одиночество. И мы — пусть неохотно — дали ему это. К несчастью, один день перетекал в следующий, недели становились месяцами, а потом годами. Регулярные звонки и письма редели и в конце концов совсем прекратились. Когда-то мы были так близки, но отдаление стало привычкой, и чем дольше всё так шло, тем легче становилось.

На углу я остановился. Дом был прямо через улицу. В отличие от соседнего торгового квартала, он выглядел более или менее так же, как всегда: ничем не примечательный трёхэтажный кирпичный дом без лифта в не самом лучшем районе.

Казалось, прошла вечность с тех пор, как мы с Дженной жили здесь. Только начиная жить, мы имели лишь друг друга — и этого было больше чем достаточно. Я был тогда так уверен в себе, так уверен в нас. Без всяких оснований, но убеждён, что ничто не сможет нас остановить и что мы всегда будем так же счастливы и беззаботны, как в первые годы нашего брака.

Я перешёл улицу и снова был вынужден признать, как сильно ошибался. Меньше чем через двадцать лет те молодые пары, что заводили дружбу и строили планы на то, что казалось им всей остальной жизнью вместе, — исчезли. Было столько надежды, обещаний и счастья. А теперь? Один мёртв, двое разлучены, все чужие. И всё так бессмысленно, думал я, так излишне.

Я встал под фонарём и смотрел на дом. Лёгкие наконец успокоились, и я, как любой настоящий наркоман, закурил.

Наша старая квартира была на втором этаже. Квартира Алана — прямо напротив. Но для тусклого жёлтого света, разлившегося в одном из окон, выходящих на улицу, дом стоял тёмный. Если Алан всё ещё жил там, он был дома.

Два тёмных грязных лестничных пролёта и столь же неприветливый коридор спустя я стоял, постучав в дверь квартиры. Она открылась почти сразу — будто кто-то внутри ждал.

Осунувшееся лицо мужчины с редеющими волосами и аккуратной короткой бородкой выглянуло наружу. Алан был старше меня всего на несколько лет — значит, ему было чуть за пятьдесят, — и казалось невозможным, чтобы он так постарел всего за три с небольшим года. Но это было именно так. Морщины на лице стали гораздо глубже, синяки под глазами — гораздо чернее, и волос убавилось заметно с нашей последней встречи. Но лукавая улыбка осталась прежней.

— Ну надо же, кто пришёл, — произнёс он мягким голосом, который я с теплом помнил. — Призрак Рождества Прошлого, полагаю?

— Боюсь, нет, — сказал я. — Но, кажется, я от него удираю.

— Разве не все мы?

Я тоже невольно чуть улыбнулся.

— Чарли Черроне, — произнёс он, словно называя моё имя вслух, делал меня настоящим. Дверь распахнулась шире, и он протянул руку, положил ладонь на моё плечо и притянул к себе. Мы обнялись. Его стало меньше — тело более хрупкое, чем прежде, — и от него исходил едва уловимый запах приятного одеколона. — Боже мой, — прошептал он, — как хорошо тебя видеть.

— Тебя тоже.

Мы разомкнули объятия, и Алан пропустил меня внутрь. Квартира была похожа на ту, которую я помнил, но выглядела уже не такой обжитой. Они с Гэри были чем-то вроде странной парочки — Гэри нередко был немного неряхой, а Алан всегда отличался аккуратностью и порядком. Хотя средств никогда не было в избытке, Алан всегда декорировал квартиру со сдержанным, классическим вкусом, который делал маленькое пространство тёплым, живым и гостеприимным, и поддерживал чистоту и порядок. Но квартира стала настолько упорядоченной и маниакально чистой, что в ней ощущалась безжизненная, антисептическая атмосфера музея. Единственным, что явно выбивалось из общего вида, была крохотная настольная ёлочка. Несмотря на то что она была миленькой, лучшие её дни остались позади, и выглядела она так, словно Алан нашёл её в мусорном баке.