Мы оба засмеялись, и она прижалась ко мне — обняла так крепко, что на этот раз наш смех отказывался превращаться в слёзы. Я хотел причинить ей боль за то, что она сделала. Я хотел причинить себе боль за то, что сделал. Но я хотел верить ещё сильнее. Я хотел верить ей и Гвинну тоже. Хотел верить во всё то, что он ей говорил, — правда ли это или нет. Мне нужно было верить. И я верил.

Когда мы наконец разомкнули объятия, Дженна сказала: — Когда я была в столовой для бедных, Кэп сделал нам рождественский подарок. — Она указала на книгу под маленькой ёлочкой.

Я встал и подошёл к ней, понимая: если бы захотел, мог бы продолжать идти — обратно в спальню и взять из коробки на полу револьвер. Дженна тоже это знала.

Я закрыл глаза, увидел в уме этот револьвер и знал: он мог разом положить конец всему этому. Для нас обоих.

Я представил человека — лица не видно, — который волчком несётся с ужасом и яростью и беспомощностью, шатаясь из того проклятого старого лифта и мечась у нашей двери, воя от муки, пока кровь и внутренности брызжут у него изо рта и жизнь угасает прямо перед его слепыми и окровавленными глазами.

Я потянулся к зачитанной книжке в бумажной обложке. — «Рождественская песнь»?

— Мне всегда нравилась эта книга в детстве, — сказала она, пока я возвращался к ней на пол, прижался поближе, и это напомнило мне, как хорошо оно ощущается.

— Мне тоже. Давно не перечитывал. — Я открыл книгу на случайной странице — хотя теперь понимал, что никакой случайности тут нет, — и начал читать вслух: — «Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти — и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.»

— Нет, — сказала Дженна, прижимаясь теснее. — С начала, хорошо?

Все всегда ищут какое-нибудь главное событие или ужасную травму, какое-то объяснение — несомненное и явное, виновник разрушения душ. Но куда чаще люди теряют свои жизни медленно… постепенно… тихо. Так тихо, что когда они это осознают, они уже упали в темноту — в лапы тех страшных вещей, что обитают в ней. Чего мы не понимаем — так это того, что возвращение всего этого происходит точно так же.

Пистолет был в спальне. Кровь и демоны, ярость и стыд, скрученные сны и кошмары, загадки — всё это было тоже. Но несколько тихих минут в самое раннее, холодное и тёмное рождественское утро я держал Дженну крепко и читал ей историю, которая утверждала: искупление, надежда и прощение возможны даже для худших из нас. И очень недолгое, очень замечательное время мы верили и снова чувствовали себя живыми.

Живыми. Любимыми. Нужными. Целыми.

Остались только те дни, что впереди. Один или тысяча — они всё, что у нас есть…

В коридоре старый лифт загромыхал и затрясся и застонал, медленно начиная рокочущий спуск обратно в нутро здания.

Я продолжал читать — в безопасности своих грёз на некоторое время — и делал вид, что не замечаю.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно