— Мы просто друзья. Ладно?

— Нет, не ладно. Что с тобой, чёрт возьми?

— Ты знаешь, что я тебя люблю. — Она опустила голову и принялась теребить руки. — И только тебя.

— Может, этого уже недостаточно.

— Ты обещал, что будет достаточно.

Я посмотрел на неё, не зная, что сказать.

Внезапно Дженна схватила телефон и нажала повтор вызова. — Привет, — произнесла она мгновение спустя. — Это я. Нет, всё в порядке, просто — послушай — это надо остановить, ладно? Это зашло слишком далеко, и я больше не могу. Никаких звонков, сообщений или писем. Мне жаль. — Она повесила трубку и посмотрела на меня. — Ладно?

— Дай мне телефон. — Я протянул руку. В конце концов она вложила его мне в ладонь и отошла. Я проверил историю переписки с Mysteryman2000 и обнаружил столько сообщений, что мне понадобились бы часы, чтобы прочитать их все. Я пролистал несколько, достаточно, чтобы уловить суть, — которая оказалась именно такой, как я и думал.

— Всё кончено, — сказала она. — Это конец.

— Да, — сказал я, вставая с дивана. — Думаю, именно так.

— Чарли, пожалуйста, не делай этого. Это было ничто, совсем ничто. — Она коснулась моей руки — сначала нежно, потом крепче, словно решив держаться во что бы то ни стало. — Не уходи. Пожалуйста, не оставляй меня одну. Мы не справимся друг без друга.

Я мягко убрал её руку. За всю свою жизнь я не испытывал такой боли. И это от моей жены, моего лучшего друга, женщины, с которой я провёл большую часть взрослой жизни, через многое прошёл, избавился от ужасной зависимости, построил дом, которую любил и которой доверял как самому себе. Я всё спрашивал себя: как она могла такое сделать? И зачем?

Даже теперь, спустя время, это всё ещё казалось нереальным. Но когда идёшь прямо в Ад — оно никогда не кажется реальным. Убеждаешь себя, что это кошмар, и молишь о временном проклятии, всё ещё не веря ни в что из этого. Потом начинаешь гореть и понимаешь: пути назад нет, выхода нет, никаких повторных попыток и молитв, которые тебя спасут. Это реально.

И ночь — прекрасная убийца, какая она есть — тоже выживает.

— Давно читали что-нибудь хорошее?

Резкий баритон раздался слева и принадлежал грязному, неопрятному старику, который звучал так, словно провёл большую часть жизни, полоща горло толчёным стеклом. Он плюхнулся на барный стул рядом со мной с грацией картофельного пюре, шлёпнувшегося об асфальт, запихнул незажжённый, пропитанный слюной окурок сигары в угол рта и принялся жевать. Я изо всех сил старался не обращать внимания ни на его вопрос, ни на исходившие от него отвратительные чавкающие звуки, и дал знак бармену долить мне водку со льдом.

Был поздний полдень, когда я сюда пришёл. Сумерки уже наступили и превращались в холодную беспощадную зимнюю ночь; хотя прежде я никогда не бывал в этом унылом маленьком баре, он казался вполне подходящим местом, чтобы немного укрыться от стужи. Крохотная забегаловка, втиснутая между заброшенным трёхэтажным домом и заколоченным видеопрокатом, не имела ни музыкального автомата, ни танцпола, ни даже телевизора над стойкой и обслуживала, судя по всему, ограниченный круг завсегдатаев — закалённых жизнью мужиков, в том числе того, что сидел рядом со мной на табурете и почему-то проявлял интерес к моим читательским пристрастиям.

Старик повторил свой вопрос. — Давно читали что-нибудь хорошее?

Я улыбнулся — неискренне, но вежливо. — Честно говоря, нет.

— Странно, — сказал старик, почёсывая седую щетину на дряблой коже лица. — Принял вас за книжника.

— Когда-то был. Последнее время — не очень.

— Кто однажды полюбил книги, тот уж навсегда книжник, — так я говорю.

В первый раз я по-настоящему посмотрел на него. Среднего роста и телосложения, он имел большие широко посаженные серые глаза, курносый нос и узкую прорезь рта, в которой едва умещался ряд огромных вставных зубов. Одетый в длинное пальто, некогда кремового цвета, но с тех пор успевшее потемнеть и покрыться пятнами до цвета коричневого, мятую рубашку, потёртые рабочие брюки и пару чёрных сильно стоптанных армейских ботинок, я дал бы ему от шестидесяти до почти семидесяти. Его руки облегали безпальцевые вязаные перчатки, а на голове была классическая (хоть и грязная, и потрёпанная) тёмно-синяя капитанская фуражка с чёрным козырьком, золотым шнуром и потёртой нашивкой в виде якоря спереди. Из-под фуражки торчали белые прядки волос — это напомнило мне о Мейбл и лишь добавило к облику старика нечто зловеще-комическое.

— Я сам предпочитаю классику. — Он вытащил из кармана пальто книгу в мягкой обложке и бросил её на стойку. — Читали когда-нибудь вот это?

Я взглянул вниз на зачитанный до потрёпанности экземпляр диккенсовской «Рождественской песни» и кивнул. — Давно. Ещё ребёнком.

Он хрустел сигарой с тревожным чавкающим звуком. — Читаю каждое Рождество. Подарок себе, так сказать.

Я вяло указал на старую гирлянду из разноцветных лампочек, протянутую вдоль дальней стенки бара. — Что ж, в самый сезон.

Он загрёб в горсть очищенный арахис из миски на стойке толстыми грубыми пальцами — ногти длиннее, чем нужно, забитые грязью. — Зовут меня Пэйенс, — представился он, протягивая руку. — Кэп Пэйенс.

К счастью, прежде чем мы успели пожать руки, подоспел бармен — молодой парень с неизменно ошарашенным видом — с моим напитком и бутылкой пива для моего нового знакомца. Я поблагодарил его, бросил пару долларов на стойку и сделал долгий глоток водки.

— Как там нынче, Кэп? — спросил бармен.

Старик осушил часть пива, затем громко рыгнул. — Холодрыга, Дьюи, жуткая холодрыга. И народу полно. Никто пешком не ходит. В такую ночь все хотят ехать — правда же, — он помедлил и кивнул в мою сторону, ожидая, что я назовусь.

— Чарли.

— Чарли. Точно, Чарли?

— Конечно, — сказал я, взглядом ища поддержки у бармена.

— Он таксист, — объяснил Дьюи, как будто эта информация могла чем-то помочь.

— Сорок лет за рулём такси, — добавил Кэп.

Я поднял стакан в знак поздравления, пока Дьюи скользнул вниз по стойке долить джин с тоником женщине средних лет в нескольких местах от нас.

— Я знаю этот город вдоль и поперёк, — сказал Кэп. — Каждый переулок, каждый угол. У города от меня нет секретов. Ни одного.

— Уверены? — спросил я.

— Уверен. — Он хлебнул пива и раскусил орешек. — Этой ночью там будет безумно, Чарли. Чую. — Он забросил арахис в рот, не вынимая сигары, и громко захрустел. — Что-то такое в холодных зимних ночах — немного жуткое, вам не кажется?

— Жуткое?

— Ночью другой мир, особенно зимой.

— Это верно.

— Лучше забраться под одеяло и спать в такую ночь. Никогда не знаешь, что там снаружи, в холоде.

— Никогда не знаешь и того, что поджидает тебя во сне.

— Хорошее замечание. — Он постучал пальцем по обложке «Рождественской песни» и ухмыльнулся. — Как говорится в книге: «Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти — и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.»  Подумайте об этом.

— Непременно. — Я соскользнул с табурета.

— Подвезти?

Я осушил остаток напитка. — Спасибо, не нужно.

Он наклонился ближе, и я почуял запах сигарного дыма вперемешку с тяжёлым духом несвежего дыхания. — Не стоит ходить по этому кварталу ночью.

— Я в порядке.

— Как знаете. — Он откинулся назад и снова приложился к пиву.

Только я положил чаевые, как к нам вернулся Дьюи. — Уже уходите?

— Боюсь, да. Спокойной ночи.

— Ещё увидимся, — сказал Кэп.

Я повернулся к выходу. — Кто знает.

— Ещё увидимся. — На этот раз он произнёс это с нажимом, и они с барменом обменялись понимающими взглядами, словно делились шуткой, в которую меня не посвятили. — Будьте осторожны там, Чарли. И помните, что говорится в книге.