Дженна сидела на подушке на полу и играла со своей новой игрушкой. На первый взгляд она была похожа на ребёнка — в потрёпанном старом пальто, которое раздобыла в магазине Армии спасения: из тех старомодных нейлоновых парок с отделкой из искусственного меха, которые она могла носить ещё в школе; капюшон надвинут на голову. Она поменяла позу, и я понял, что под пальто у неё ничего нет.

— Как долго я спал? — спросил я.

Она подняла на меня усталые, мутноватые глаза. Когда-то она была такой красивой, и теперь, как и я, была лишь тенью. Грязная, болезненно худая, бледная — в непрекращающейся сонливости. — Долго. Когда ты наконец пришёл домой, ты был сам не свой. Зашёл, сделал своё дело и отключился. Спал без задних ног.

— Кто был здесь?

— Никого. Только мы.

— Я слышал лифт, — сказал я. — Эта треклятая штука разбудила меня.

Она кивнула. — Да, он весь вечер то ходит, то стоит, но там никого нет.

— Всё в этой дыре сломано, а этот чёртов лифт не хочет умирать. В здании вообще нет электричества — как это возможно?

— Думаю, он одержим, — сказала она.

Почему бы и нет, подумал я.

— Эррол, мне нужно кое-что тебе сказать. — Дженна на мгновение отложила игрушку. — Пока тебя не было, я ходила в столовую для бедных поесть. Узнала плохую новость. Мейбл умерла.

Старая бездомная женщина, которую мы знали, Мейбл была одной из немногих уличных людей, которых я любил и с кем ладил. В эти морозы я за неё беспокоился. — Кто тебе сказал?

— Кэп Пэйенс.

— Кэп Пэйенс — пьяный старый бездомный дурак, который считает, что до сих пор водит такси, и рассказывает всем, что состоит в Иллюминатах.

— Это он её нашёл. Она замёрзла насмерть в переулке на другом конце города.

Я подошёл к одному из окон и слегка приоткрыл простыню, посмотрев на улицу внизу. — Она всегда называла меня Мори, помнишь?

— Она всегда называла меня Беатриче.

— Буду скучать по этой старой.

— Я тоже.

— Где мои вещи? — спросил я.

— Я вынесла их в бочку на пустыре рядом и сожгла.

Я обернулся на неё.

Она стянула капюшон и заправила прядь волос за ухо пальцами. Глаз не поднимала. — На них была кровь.

Я затянулся, выпустил дым через нос.

— Ты убил его? — спросила она.

— Получил своё.

— Он безобидный старик.

— Не надо его защищать, — ровно произнёс я. — Это между мной и тобой ещё не закрыто. Я ещё перевариваю. То, что я вернулся, не значит, что всё в порядке. Слышишь меня?

— Ты убил его? — спросила она снова, по-прежнему не глядя на меня. — Ты?

— Выживет.

Облегчение на её лице — и слёзы в глазах — я увидел.

— Что, теперь плакать по нему будешь?

Наконец она встретила мой взгляд. — Я плачу по нам.

Помолчав немного, она снова занялась своей игрушкой — навороченным телефоном, который подарил ей Кёртис Гвинн. Он даже оплатил несколько месяцев связи. — Почему бы тебе просто не написать этому хрену и не спросить, живой ли?

— Потому что я сказала тебе, что всё кончено, — и так оно и есть.

— Но ты оставишь эту вещь? Ты же знаешь, сколько мы могли бы за неё взять?

По её лицу промелькнула смущённая судорожная улыбка, она закачалась взад-вперёд на подушке, как ребёнок, которому надо в туалет. — Такого у меня никогда ещё не было. Такого красивого. Когда кончится связь — тогда и продадим. Ладно?

— Он подарил его тебе, чтобы вы могли пересылать друг другу свои любовные записочки и играть в свои маленькие сексуальные игры.

— Это не так, — сказала она. — Я же говорила тебе — мы просто были друзьями.

Я так ударил по стене ладонью, что вся комната содрогнулась. — А я тебе говорил, что не хочу об этом слышать!

Она опустила голову. — Тебе не нужно было его трогать, Эррол. Он просто грустный старик. — Слёзы, уже стоявшие в её глазах, хлынули. — Это просто было забавой. Не по тем причинам, что ты думаешь. Я смешила его, поднимала ему настроение, и это напоминало мне о прежних временах — когда жизнь была хорошей и у нас всё было по-другому. И он мне нравился. Он мне нравился. Он заставлял меня чувствовать себя умной, смешной, красивой, сексуальной — и что я что-то значу… хотя я знаю, что не значу.

— Не говори так, — произнёс я, и злость начала слабеть.

— Посмотри на тебя. Посмотри на меня. — Она вытерла слёзы. — Я не чувствовала этого с тех пор, уже не помню когда. Тебе не нужно было его трогать. Он бы ничего не смог, даже если бы и хотел.

Я докурил и затушил окурок в одном из лотков с китайской едой. — Я тоже всё потерял. Ты — всё, что у меня есть.

— Ты думаешь, у меня нет злости? Посмотри, во что превратилась наша жизнь. У нас было всё, и мы это растранжирили. И даже теперь всё никак не можем остановиться. — Она задрала рукав парки, чтобы показать мне следы уколов и синяки вдоль руки, — будто я никогда их не видел или у самого на теле не было таких же шрамов и напоминаний об Аде. — Ты грабишь и обманываешь, делаешь всё что возможно, лишь бы нам выжить. А я сажусь в машины к мужчинам, которые могут убить меня, если захотят, — лишь бы у нас была еда. И ничего из этого не имеет значения, потому что я ничего не чувствую. Это тебя я люблю, и меня — ты. Но всё грязное, скрученное и плохое, и тёмное. А потом появляется этот добрый старик и видит во мне что-то, кроме дерьма, которым я являюсь. Он видит не торчку-шлюху, он видит меня. Он видит Дженну Шарсин. Он не хочет ничего, кроме как разговаривать и купить мне чашку кофе, горячую еду. Он слушает меня, потому что он одинок, и хочет быть мне другом. Он умный и рассказывает мне вещи, учит меня всему, и я начала вспоминать, что была не всегда такой. Когда-то я тоже была умной. Он ни разу не поднял на меня руки. Он напоминает мне, кем я была и какой была — понимаешь? Это заставляет меня вспоминать те времена, до того, как у нас всё вышло из-под контроля. Он говорит, что может помочь мне, может помочь тебе. Знает нужных людей, говорит он. Может устроить нас в реабилитационный центр. Готов даже платить и устроить нас, потому что он совсем один и что ещё ему делать со своими деньгами? И к тому же он мне нравится. Говорит, что у меня есть потенциал. Может, он и тебя полюбит, если узнает поближе. Мы все будем друзьями, говорит он, и всё будет хорошо. Во мне слишком много, говорит он, чтобы жить так, как я живу. Прошли годы, Эррол. Таунхаус — это было очень давно. Но он говорит это серьёзно, и я ему верю — хотя знаю, что для нас уже слишком поздно, — и это так хорошо, так чертовски хорошо, потому что я почти могу дотронуться до этого, я вижу это — вот оно, прямо передо мной. Впервые за многие годы это реально. И я хочу этого, понимаешь? Однажды мы уже победили это. Можем и снова. Я хочу вернуть всё назад. Нас — назад.

Я присел рядом с ней на пол, нежно взял за подбородок и медленно поднял её голову, чтобы она смотрела на меня сквозь слёзы. — Я тоже, — прошептал я. — Больше всего на свете.

— Оно умирает, — сказала она. — Мы умираем.

Я взял её игрушку, бросил на неё взгляд и протянул обратно. Она отложила её в сторону.

Демоны зашевелились в ближних тенях, напоминая, что и у них там, в темноте, тоже есть свои игрушки. Погнутые, обгорелые ложки, отработанные книжки спичек, использованные иглы и запах варёного героина. И ощущение — оно тоже было там. То ощущение, когда я вгоняю иглу глубоко и жёстко в свои изувеченные вены, а Дьявол держит меня крепко и шепчет мне на ухо свою ложь.

Как послушный раб — моё тело ныло по своему хозяину. Я взглянул на разбитые старые часы на запястье. Они не работали уже много лет, но я не мог заставить себя выбросить их. — Который час? — спросил я.

— После полуночи. — Дженна чуть улыбнулась. Это было прекраснейшее из всего, что я когда-либо видел. — Ты вообще знаешь, какой сегодня день? — Я пожал плечами. — Рождество.

— Мне нечего тебе подарить.

На мгновение я уловил в её красивых грустных глазах тени лучших времён, давно ушедших. — Мне тоже нечего тебе подарить. Мы нищие, болван ты эдакий.