И всё же я обнимаю ярость, прижимаю её к себе и совокупляюсь с ней, как с любовницей, пока она захватывает меня, разрывая на куски — совсем как боль потери, разлуки и уничтожения всего, что мне было дорого, разорвала меня в кровавом пиру зла и ужаса.

Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу себя за то, что сделал. Я ненавижу тебя и люблю, и не могу остановить ни то ни другое.

Комната погружается в темноту.

Старуха смотрела на меня из мрака, её глаза пронизывали, гипнотизировали против моей воли, а её артритически скрюченная рука тянулась сквозь ночь, чтобы показать мне свою ладонь — эту отвратительную татуировку и кровь, скапливавшуюся там…

Я мечусь взад и вперёд по узкой маленькой клетке-комнате. Клетка. Один. Но вокруг меня — непрекращающийся гул чудовища, которое держит меня в плену. Я слышу его уже много лет и буду слышать до конца своей жизни. Днём и ночью, оно почти не умолкает. Когда умолкает — значит, боль близко. Тишины никогда не хочется слышать в этом страшном месте. Тишина означает, что кто-то вот-вот умрёт. Я умру здесь, в этой маленькой клетке. Буду гнить в чреве этого чудовища, пока меня не станет. Демонизированный, ненавидимый и наконец — забытый. Я стар и надломлен — и физически, и душевно. Тело слабое и ноющее от многолетнего физического и сексуального насилия, а рассудок давно в клочьях. Я жалкий и жалкий старик, затолканный в сундук, который никогда не откроют. И это именно то место, которого я заслуживаю. Я заработал своё место в жизни, хотя уже давно мёртв — и давно им был. Собственно, я уже не помню, каково это — жить. Всё это скорее похоже на что-то из фильма, который я смотрел, или на что-то, о чём читал. Это ни в коей мере не реально. Я больше даже не испытываю сожаления. Я вообще ничего не чувствую. И уже никогда не почувствую…

Я сижу на краю знакомой кровати. Дженна рядом. Мы крепко держимся друг за друга, и слёзы бегут по нашим лицам. Её рана в голове сделала её жуткой и пугающей — разбитый череп и изуродованный мозг обнажены, красивое лицо испещрено кровью и скорбью, волосы прилипли, а миниатюрное тело пропитано кровью и выделениями. Я смотрю в то, что осталось от её глаз, и знаю всё, что нужно знать, вижу всё, что нужно видеть, и понимаю всё, что было потеряно, выброшено и убито. Окровавленной рукой она трёт мне грудь — сначала ласково, потом всё сильнее, её тонкие пальцы мнут и зондируют, пока это не становится болезненным.

Глядя в её мёртвый, печальный взгляд, я не оказываю сопротивления.

Её пальцы давят на меня всё сильнее и наконец прорываются — пробивают мою плоть и кости с хлопком и треском, пока её рука по запястье не оказывается у меня в груди. Я давлюсь и выкашливаю кровь себе на колени, пока она уходит глубже и я чувствую, как её рука обхватывает моё бьющееся сердце. Я ощущаю её пальцы, нажимающие на него, и горло сжимается, будто меня душат. Она сдавливает, и мне кажется, что я вот-вот выйду из собственной кожи. Ещё кровь и желчь перекрывают горло, рвутся наружу и пузырятся изо рта, через ноздри и уголки глаз, пока она сжимает ещё сильнее и резко тянет вниз — вырывает сердце с тошнотворным треском.

Я кричу, кишечник и мочевой пузырь освобождаются, и ещё одна волна крови вырывается изо рта, окатывая нас обоих густым чёрным багрянцем.

Она любовно кладёт голову мне на плечо — рука всё ещё глубоко внутри меня. Я ощупываю её рану пальцами — зондируя, давя, разрывая, будто расковыривая кожуру апельсина, — пока не касаюсь мозга. Я скребу по нему; под ногтями, как грязь, накапливаются фрагменты мозгового вещества.

Я целую жену в губы. Кровь переходит между нами — брызжет и разлетается, кровавое напоминание о нашей агонии, об ужасе нашей любви, нашей потере, наших лжи и предательствах, о жизнях, которые были прожиты, о жизнях, которые не были прожиты никогда, о днях и годах, и работах, и друзьях, и друг друге — потерянных и ушедших навсегда.

Я вижу Кёртиса Гвинна, сидящего в кресле. Дженна стоит рядом на коленях — её рука и рот работают над ним, пытаясь пробудить жизнь в его мягком мёртвом члене.

Я вталкиваю большие пальцы себе в глаза — до тех пор, пока глаз уже нет.

Где-то в этой кровавой бане — может быть, благодаря ей, — ещё нет ни трансценденции, ни благодати, но есть возрождение и прощение. Разве нет?

Тёмные тучи надвигаются, спасают меня, уносят всё это и напоминают, что шанс ещё есть, надежда ещё есть — даже в эту холодную, тёмную и адскую ночь…

Старуха стояла в коридоре и смотрела на меня — пристально и не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.

Где-то вдали взвыла сирена — и затихла. Я оглянулся.

Лифт.

Я бросился к нему и судорожно принялся тыкать в кнопку вызова, пока старуха семенила ко мне — с той же коварной улыбкой на накрашенном лице.

Раздался звонок, и двери лифта внезапно открылись.

Оказавшись внутри, я торопливо нажал «2» и прижался к задней стенке кабины, молясь, чтобы двери успели закрыться вовремя.

Они успели.

Старый лифт застонал, заворчал и загромыхал — просыпаясь, как древнее чудовище, спавшее века.

С громким хлопком он затрясся, заскрежетал и начал подниматься — медленно вознося меня к Квартире Семь.

— 8 —

Я перевернулся, закашлялся, потом с трудом сел и спустил ноги на холодный пол. Живот крутило, тошнота накатывала волнами. Господи, подумал я, здесь же ледяной холод. Дрожа, я потянулся за одеялами, стащил их со старого матраса и закутался в них. На многих были дыры и прорехи, и они стали настолько тонкими, что кое-где просвечивали, — но если набросить их побольше и завернуться потуже, они всё ещё грели. Я сидел на краю матраса в тёмной комнате — растерянный, разбитый, дрожащий и с тошнотой. Я почесал голову. Волосы жирные и требовали мытья — как, собственно, и весь я, — а во рту стоял привкус скисшего молока.

Я щёлкнул выключателем у старого ящика, служившего прикроватной тумбочкой, — и тут же вспомнил, что электричество у нас давно отключили. Я пошарил в темноте, нашёл сигареты и книжку спичек. Чиркнул одной и поднёс к свечке на ящике, наблюдая сонными глазами, как та разгорается и мало-помалу освещает бо́льшую часть комнаты. Вокруг был бардак. Грязная одежда, обрывки мусора, пустые бутылки и старые коробки из-под пиццы — от стены до стены.

Я покосился на ящик. Рядом со свечой лежала старая книга с кроссвордами и огрызок карандаша. Дженна всегда любила головоломки. Книга была раскрыта на странице с пометкой «ЗНАМЕНИТОСТИ». Первые два слова для угадывания были: DANE SEAM и CHILD NAVY.

Раньше она уже разгадала эти слова.

D A N E S E A M. JAMES DEAN.

C H I L D N A V Y. DAVID LYNCH.

Моя нога задела что-то — старую обувную коробку с фотографиями на полу рядом с матрасом. Я заглянул в неё в скудном свете и вспомнил, как перебирал их. Последнее время я был одержим этими фото, потому что в каком-то смысле вся наша жизнь была в той коробке. Старые снимки нас с Дженной до свадьбы, несколько свадебных фото, фотографии нашей первой квартиры, наших старых друзей Алана и Гэри, таунхауса, который мы в конце концов купили; Дженна в деловом костюме, я в пиджаке с галстуком — двое молодых профессионалов, уверенно идущих вперёд, убеждённых, что их жизнь навсегда останется той сказкой, в которую они верили. Фотографии запечатлели всё хорошее в нашей жизни — или хотя бы то, что когда-то было хорошим. И понятно почему: на похоронах фотографий не делают. Никто не хочет помнить плохое — только хорошее.

Под фотографиями, частично спрятанный, я заметил ещё и револьвер. Я сдвинул коробку носком ноги — туда, за пределы света свечи, в темноту, где ей и место.

Я вставил сигарету в угол рта, прикурил и с очередным надрывным кашлем кое-как встал. Тело было ноющим и скованным, костяшки рук ободраны в кровь.

Спустя пару секунд я вспомнил почему.

Босые ноги мёрзли на холодном полу. Я прошлёпал в другую комнату и увидел, что она освещена множеством свечей. Дженна завесила окна старыми простынями, и комната приобрела жуткий, тенистый вид церкви в свете свечей — а может, склепа. Здесь было так же грязно, так же скверно, но я научился не замечать этого — иногда просто переставал видеть. Как нелепая шутка — на полу посреди комнаты стояла потрёпанная маленькая настольная ёлочка, а под ней лежала зачитанная книга в бумажной обложке, будто оставленная каким-то нищебродским Санта-Клаусом. Несколько лотков с недоеденной китайской едой были разбросаны по полу у входной двери. Они напомнили мне Дино и нашу последнюю встречу в Чайнатауне — как он так старательно пытался выглядеть так, будто умеет обращаться с пистолетом. Бедный Дино, подумал я. Всегда хочет сделать правильно — и почти никогда не делает.