Но чаще всего я вспоминаю, как мать много спала и как её нередко одолевали мигрени. Помню, как она ложилась на несколько часов, а иногда на целые выходные, затворяясь в их спальне, куда мне нельзя было входить, если меня не позвали. Помню, как отец уезжал в очередную командировку, и как я сидел в коридоре перед дверью родительской спальни, не зная ни что делать, ни куда идти, — зная лишь, что где-то за той закрытой дверью моей матери тоже одиноко. Я вижу того же маленького мальчика в ковбойском наряде — того, кем я когда-то был, — сидящего в тёмном коридоре со своим котом Бадди: испуганного, растерянного и такого невыносимо одинокого. И это чувство — слишком сильное.

— Пожалуйста, — говорю я темноте, — забери меня отсюда.

И она забирает.

Она опускает меня на маленький пустынный участок пляжа. Я вижу молодого человека лет семнадцати-восемнадцати, сидящего на одеяле на песке. Рядом с ним — молодая женщина, Эрин, черноволосая красавица с фигурой песочных часов и непреднамеренным обликом кинозвезды сороковых. Вместе они смотрят на волны, разбивающиеся о берег. Я помню, что они провели там уже довольно долго — в этот прохладный, но погожий сентябрьский полдень. Вокруг никого нет. Пляж, океан — их. Они держатся за руки и тихо говорят обо всём и ни о чём, и хотя они очень влюблены — той интенсивной и необузданной любовью, которую нередко испытывают подростки, — он знает, что это, скорее всего, не навсегда.

— Однажды, — произносит он довольно внезапно, — ты уйдёшь от меня.

Эрин бледнеет. — Зачем ты так говоришь?

— Потому что рано или поздно все уходят.

Чего он не знает тогда — это что перед ним самоисполняющееся пророчество. Этот неприкаянный молодой человек в конце концов сам оттолкнёт Эрин. Хотя она обожает его нежность, доброту, чувство юмора и почти безусловную любовь (он ведь любит её с открытой наивностью щенка), она не сможет вынести его перепадов настроения и маниакальной потребности глушить себя алкоголем и наркотиками. Она видит для них будущее — с семьёй и домом. Но он не может видеть таких вещей, не уверен даже, что этого хочет, и не представляет себя способным дать кому бы то ни было такую жизнь, — тем более кому-то, кто так её заслуживает, как Эрин. Он любит её, и она любит его, — в этом нет сомнений. Их проблема — в потребности. Он считает, что отчаянно нуждается в ней, но она знает, что не нуждается в нём — не обязательно. Она может прожить самые разные жизни, с самыми разными людьми, которые помогут ей достичь её мечты. Для него же тот тип жизни, который предлагает Эрин, будет возможен только через неё. Она — его единственный шанс на то, что принято называть полноценной традиционной жизнью: семья и дом в пригороде, — потому что когда она уйдёт, он потянется к женщинам другого склада — с другими желаниями, потребностями и мечтами; женщинам, которые хотят хорошей жизни и счастливого брака, но и стремительного ритма большого города, и карьеры — а не семьи.

Женщинам вроде Дженны.

Я вижу Эрин в последний вечер, когда мы говорили, — через несколько недель после разрыва, когда она уехала в колледж. Вижу, как я стою в длинном коридоре на первом этаже её общежития — изнурённый и осунувшийся после долгой дороги через три штата. Я приехал вернуть её, но она стоит чуть поодаль, уже недостижимая. Я говорю, что люблю её, а она смотрит на меня. Скажи мне, что больше меня не любишь — и я уйду , — говорю я. — Никогда не вернусь, ты больше никогда меня не увидишь и не услышишь. Просто скажи, что больше меня не любишь.  Пока я жду её ответа, я вспоминаю, как в последний раз, когда она меня видела, я был не в состоянии смириться с её отъездом в колледж. Я слишком много выпил, накурился до потери связи с реальностью, а потом явился к её родителям, чтобы поговорить с ней. Отец Эрин пригрозил вызвать полицию, если я не уйду, — и в конце концов я ушёл. Помню, Эрин смотрела на меня из окна своей комнаты, и в её взгляде была не просто грусть — разочарование. В её глазах той ночью я увидел молодую женщину, больше не готовую вкладываться в того, кто, возможно, не доживёт до того будущего, которое она когда-то представляла для них обоих. Скажи , — давлю я. — Скажи, что больше меня не любишь, и я уйду.

— Я больше тебя не люблю.

Мы оба знаем, что она лжёт, — но, кажется, это уже не важно.

Со временем это станет правдой.

Я смотрю, как поворачиваюсь и ухожу. Жизнь, которую я никогда не узнаю, умирает прямо у меня на глазах и уносит с собой часть меня.

До сих пор я ни разу не оглядывался.

Когда я оглядываюсь — я чувствую стыд. И хуже: сожаление.

— Я могла бы спасти тебя, — говорит она мне, улыбаясь сквозь время, будто всё уже прощено. — Мы могли бы быть счастливы. Если бы только ты позволил.

Я хочу потянуться через мост, разделяющий нас, и взять её руки в свои. Прижать эти руки к лицу, поцеловать их, как когда-то делал, и сказать, как мне жаль. Хочу сказать, что если бы мог всё начать сначала, поступил бы иначе — хотя, зная то, что знаю теперь, даже не уверен, что это правда. Как всегда, Эрин мудрее. Она ускользает — растворяется в той самой темноте, что снова забирает меня.

Подхваченный вихрем видений, мелькающих в стремительном монтаже, я чувствую, как тоска и сожаление, страх и одиночество уходят — слоями обгорелой кожи, содранными с тела. И на их место приходит overwhelming — всепоглощающее — чувство любви и тоски.

Молодой мужчина наблюдает за самой красивой женщиной, которую когда-либо видел, через университетскую аудиторию, и она тоже замечает его… Их первое свидание — ужин и кино: ужин в местном стейк-хаусе, стоивший ему всей зарплаты подработчика, и фильм — «Закусочная» Барри Левинсона в небольшом кинотеатре неподалёку от кампуса… Первое прикосновение — соединившиеся руки во время сеанса… Первый поцелуй — поздно той же ночью, пока они шли, взявшись за руки, по Бостон-Коммон, и снова — на ступеньках её общежития… Всё, что последовало за этим, — разговоры и смех… Вечеринки и загулы… Наркотики и зависимости, едва не сломавшие их обоих, но в конце концов поверженные… Та же пара несколько лет спустя, в день свадьбы — крепче, лучше… Она идёт по проходу в роскошном платье и фате, такая красивая, что у него перехватывает дыхание, когда он берёт её дрожащую руку у алтаря… Можете поцеловать невесту…  Медовый месяц во Флорида-Кис… Возвращение в их первую квартиру — маленькое, тесноватое жильё, в котором они прожили первые пять лет брака… Все прошедшие с тех пор годы — будто слайд-шоу: смех, радости, хорошие и плохие времена. Я смотрю, как мы с Дженной занимаемся любовью, а потом лежим вместе в постели — тихие, всё ещё переплетённые. Я вижу взгляд тех задумчивых глаз и не понимаю, как мог её потерять.

Я понимаю, от чего отказываюсь, чтобы быть с ней. Но знаю также: она спасает меня. С Дженной потребность в самозаглушении исчезает. Я больше не чувствую себя брошенным и одиноким, и моя любовь к ней сильнее, зрелее той любви, что я испытывал к Эрин. Это моя жена, мой лучший друг и партнёр. Дженна. Только Дженна, всегда Дженна… она — всё для меня. Я заканчиваю колледж, беру пьянство под контроль, и мы оба полностью завязываем с наркотиками. Из-за неё. Я много работаю и ещё больше учусь. Из-за неё. Я делаю карьеру в компании: пришёл рядовым бухгалтером, а через десять лет стал помощником финансового директора. Из-за неё. И она тоже успешна — руководящая должность в одной из крупнейших инвестиционных компаний страны. Из-за меня? Я хочу верить, что хотя бы отчасти, — но знаю наверняка лишь одно: эта женщина помогает мне превратиться из терзаемого и несчастного мальчишки в мужчину, которым я был. Был…

В ответ я отдаю ей всего себя, всё, что имею. Каждую унцию любви и страсти, дружбы, верности и преданности, которая во мне есть… И пока я наблюдаю, как моя жизнь рассыпается передо мной — как какой-то кинематографический сон, — я понимаю: во мне почти ничего не осталось. Потому что, наделив кого-то силой давать тебе то, в чём ты нуждаешься, делать тебя тем, кто ты есть, ты также наделяешь этого человека силой отнять всё это.