В коридоре стоит управдом — мужчина средних лет по имени Фрэнки Мадеро — с лопатой в руке. Глаза у него слезятся, мясистое лицо краснее обычного. Он набрал вес, и огромный живот свисает над ремнём. Куртка застёгнута на булавки, потому что он больше не может застегнуть кнопки на необъятной груди. Интересно — был ли он когда-то красивым, были ли у него давным-давно страсть к чему-то или к кому-то недостижимому. Интересно — отказался ли он от мечты или вообще мечтал когда-нибудь. Я думаю, у всех поначалу есть мечты, но люди говорят себе, что нет времени, нет денег, что это слишком трудно, что они слишком стары или что этому не суждено быть. Люди убивают свои мечты, не удосуживаясь даже дать им нормальное погребение. Люди смеются, вспоминая то, во что когда-то верили, и называют себя дураками за то, что вообще верили. Попадёшь ли в Ад, если отказался от мечты? Или сама жизнь на земле становится адом?

Фрэнки улыбается, увидев меня. — Удивляюсь, что вы выходили в такое. Не день для прогулок по городу. — Он направляется к двери. — Почищу немного снаружи. Лучше сейчас понемногу. Если ждать до конца шторма — будет слишком много, слишком тяжело.

Он без перчаток, одет легко. Куртка протёрта на локтях, карманы порваны. Так мало ему платят, что он не может позволить себе самое необходимое? — Осторожнее, Фрэнки, там очень холодно.

— Ага. — Он поднимает лопату. По краям стекает тёмная густая жидкость. На джинсах я замечаю те же ржаво-красные пятна.

Смотрю, как он исчезает в вихрях белого, и думаю — не бросил ли он другую личность, чтобы жить в своей тесной конуре, не убивал ли когда-то в другом штате, а может, в другом районе города. Может, скрывается от полиции под этой личиной. Может, орудие убийства всё ещё при нём, и он достаёт его, когда метёт. Знает ведь — сквозь лёд и снег никто его не увидит.

Воображение может быть демоном. Оно способно напугать, заставить запереть двери в ясный солнечный день, когда другие наслаждаются жизнью, любят друг друга без извинений и компромиссов. Нарисованный дьявол — оно мучает и отгоняет любовников и друзей. Вышедшее из-под контроля, оно может свести с ума.

Управдом недостаточно умён и сообразителен, чтобы скрываться от полиции. Простой человек, живущий простой жизнью. Почему-то это меня улыбает. Если бы я не знала лучше — могла бы даже ему позавидовать.

Дверь в его маленькую комнату у парадного коридора открыта. Изнутри доносится приятный запах, и я быстро заглядываю. Его подруга, молодая женщина по имени Лилли, худая, с дикими глазами и ломкими волосами, помешивает что-то в большой кастрюле на плите. Дым вьётся вокруг неё, она мурлычет и притопывает. Она погружает пальцы в маленькую медную миску справа, сыплет ингредиенты в булькающую кастрюлю, потом поднимает голову и видит меня в дверях. Широко улыбается. — Я добавила любовный приворот в тушёнку Фрэнки — чтобы он не гулял. Надо делать, что надо, знаешь ли. — Она начинает быстрее помешивать, смеясь над шуткой, понятной только ей.

По крайней мере, у Фрэнки есть кто-то, кого любить. Любовь помогает пережить много дерьма, и, может, настоящая любовь — это всё, чего он когда-либо хотел, всё, о чём мечтал.

Жаль, что у меня нет настоящей любви.

Поднимаюсь по лестнице, страшась пустоты, ожидающей меня в квартире. Тупая боль поднимается из сердца, когда я думаю о Тони. Снова ловлю себя на том, что думаю — где он и почему лжёт мне. Подхожу к двери, роюсь в сумке в поисках ключей и машинально касаюсь ручки. Дверь открыта, но Тони нет. Если бы он был здесь — его ботинки сохли бы в коридоре, а складной мольберт стоял бы у перил. Я забыла запереть? Или кто-то взломал замок? Может, маньяк сидит на диване в моей гостиной, пьёт моё вино и ждёт меня. Мог бы задушить голыми руками — или поясом моего халата.

Кто-то похитил мою сестру и убил её. Офицер Харрис говорил — он, возможно, следил за ней, отслеживал каждое её движение. Я думала, что рано или поздно он придёт и за мной.

Осторожно захожу в квартиру и быстро щёлкаю выключателем.

Диван пуст — только спортивные штаны Тони да хлебные крошки, беспорядочно рассыпанные по нему.

Вытаскиваю из сумки баллончик с перцовым газом, пристёгиваю к поясу, потом опускаю сумку на пол.

Иду в спальню. Всё так, как я оставила. Постель не заправлена, шторы задёрнуты, ковёр всё ещё нужно пропылесосить. Над кроватью и комодом висят абстрактные картины Тони. Распахиваю дверцу шкафа. Пахнет нафталином. Искусственные шубки и блестящая одежда накинуты поверх джинсов в пятнах краски. Наши джинсы, свитера и хлопковые рубашки перемешаны. Настоящий беспорядок. Надо скоро разобраться. Смотрю на пол. Там кроссовки, ботинки и летние сандалии. Взгляд задерживается на украшенной бисером чёрной атласной туфле. Её пары нет — нет уже несколько месяцев. Интересно — не взломал ли убийца квартиру и не украл ли её, не держит ли он её, не поглаживает ли как любовника, думая о том дне, когда убьёт меня. Я любила эту чёртову пару. Как смеет маньяк лишать меня такого простого удовольствия? Тщательно раздвигаю одежду, задерживаю дыхание в ожидании — вдруг из-за неё выпрыгнет убийца с топором. Но никого нет. Может, я насмотрелась полицейских сериалов, начиталась нуара и просто реагирую чересчур остро. Интересно — думала ли моя сестра то же самое перед гибелью.

Отогнав эти мысли, приседаю на корточки и заглядываю под кровать. Только комки пыли и несколько непарных носков.

Иду по маленькому коридору, заглядываю в небольшую студию Тони — только холсты и мольберты. Сбоку — моя тёмная комната. Там прячется убийца. Я знаю. Толкаю дверь. Запах фотохимикатов. Снимки прикреплены прищепками к проволоке через всю комнату. Открываю шкафчики под раковиной, над увеличителем. Никто не прячется. Только ванночки и материалы. Перехожу коридор и вхожу на кухню. В раковине посуда, стол завален книгами и газетами. Захожу в ванную и отдёргиваю шторку душа — белый фарфор и бутылка шампуня.

Должно быть, я просто забыла запереть… но где, чёрт возьми, моя чёрная атласная туфля?

Возвращаюсь в гостиную.

Обессиленная, снимаю одежду и ложусь на диван. Мышцы ноют, руки и колени горят от падения. Засну, обещаю себе, и буду ждать, когда вернётся Тони. Снег липнет к окнам, за ними воет ветер. Слышу, как Фрэнки и его подруга смеются внизу. Не могу разобрать, что именно говорят, но отдельные слова долетают. «Сестра… Элли… мёртвая». Ещё один голос — мрачный, тихий. Похож на голос детектива Харриса, но это маловероятно.

Все голоса сливаются в убаюкивающий хор. «Подозрительно… не уверен… наблюдение».

Боясь, что сны начинаются снова, открываю глаза, сопротивляюсь сну. Скоро Тони вернётся — откуда бы он ни был, — тогда и засну.

Кот у соседей мяукает, и я вспоминаю старую кошку из детства. Её звали Марта, и она прижималась ко мне по ночам. Я просыпалась, если она уходила к подоконнику или на удобное кресло, и пугалась — тогда приходили голоса и тени закручивались из-под двери шкафа. Я звала Марту обратно в постель, она приходила — прыгала ко мне и прижималась, как заботливая мать.

— Сестра.

Это не голос Элли… это голос, которого я не знаю. Злой и пронзительный.

— Марта, — говорю я тихо. Что-то мягкое и тёплое рядом, и несмотря ни на что глаза закрываются — я чувствую, как погружаюсь в сон, а снег укрывает город.

Мне снится старый книжный магазин, где продаются рукописи Шекспира вместе с моими фотоисториями о Манхэттене. Рядом — магазин винтажной одежды. Пока я перебираю вещи на стойках, ко мне подходят женщина и ребёнок. Женщина говорит: — Ты древняя, но выглядишь молодо. Напоминает мне вампиризм.

Меня передёргивает, но я усмехаюсь ей: — Ну надо же. Спасибо.

Потом снится, что мы с Тони смеёмся, занимаемся любовью, и я говорю, что хочу всё наладить. Он обещает измениться, и я верю ему. Говорю ему, что никогда нельзя отказываться от мечты. Он говорит, что я древняя — что кровь, которая мне нужна, хранится в церкви в Гарлеме. Мы обнимаемся, и нам хорошо, несмотря на жуткое чувство в животе.