Интересно — что стало с тем амулетом. Может, это тот самый? Может, Элли положила его сюда, чтобы я нашла? Может, она хранила его все эти годы и ждала именно этого момента — чтобы я вспомнила о ней, вспомнила нас.

Пока воспоминания меркнут — я сама не знаю, как долго стою на пустой улице. Сую амулет в карман и смотрю на окровавленную сумку. Кто-нибудь вызовет полицию, если увидит. В квартале отсюда — газетный киоск. Я быстро иду к нему. Оглядываюсь — позади тянется алый след. Живот подводит. Клянусь — чувствую пульс сердца.

У киоска никого нет — только горы газет. На крючке за прилавком висит прозрачный дождевик. Тянусь к нему — не могу дотянуться.

Длинная рука вдруг тянется мимо меня и снимает плащ. — Я тебя искал, подруга.

Я резко оборачиваюсь. — Рико! Как ты…

Он мягко снимает у меня сумку с плеча и заворачивает её в жёлтый дождевик. Улыбается — но глаза грустные.

— Меня выпустили — сказали, нашли новые улики. Сказали, всё, что на меня было, оказалось подставой. Без извинений, правда. Дали деньги на автобус и сказали убираться. Сволочи — мне надо подавать на них в суд.

— Мне нужно в церковь. Подашь потом.

Он тихо смеётся. — Анна рассказала мне всё. Я знаю, что случилось с копом.

— Ты слышал о Данэиле?

— О Харрисе? Да, его застрелили. Знаю ещё — они нашли комнату, забитую всяким дерьмом высоко в твоём доме — блокноты о том, как подставлять таких олухов, как я. Они жертвовали людьми годами — оформляли это как убийства и потом подставляли кого-нибудь. Чёртов город. Как давно это продолжается? Представь — сколькими ужасными способами люди умирали на протяжении лет. Всё может быть связано с ДеКанном, с его больными ритуалами. — Он держит дождевик прижатым. — Чёрт, я же прямо-таки ощущаю пульс этой вещи.

— Ты знаешь, что это? — спрашиваю я — сама едва верю. — Я много спала в тюрьме. Анна ДеКанн навещала меня во снах. Знаю, что ты сделала, и знаю, что нужно делать.

— Церковь, — говорю тихо.

Он кивает, делает знак в сторону жёлтого такси на другой стороне улицы — я не замечала, что оно занято. Водитель выглядит добрым, но усталым — кажется, знает Рико. Опускает стекло. — Еду до 150-й, дальше нет.

— Отлично. — Рико берёт меня за руку и ведёт к машине. — Хороший парень. Он застрял снаружи Райкерс, когда меня выпустили. Я помог ему выбраться из глубокого снега. Он хочет домой. Мы несколько раз едва не попали в аварию в этом дерьме — но мы здесь. Мы добрались. Ему нужно вернуться к семье в Гарлеме — убедиться, что с ними всё в порядке. — Рико открывает дверцу, я сажусь, он следом.

— Если бы я не любил жену и ребёнка — до сих пор стоял бы снаружи той тюрьмы, — говорит мне водитель. — Рико — хороший человек. Он помог мне. Я помогу ему. Справедливость.

Он выезжает на улицу и начинает медленно пробираться сквозь остатки бури. Изредка — снегоочиститель, полицейская машина, машина штата или города и кое-какие другие, — но их единицы. Большинство машин застряли в снегу или погребены в огромных сугробах по бокам дороги, и пешеходов почти нет. Знаменитый возбуждённый и яркий Нью-Йорк превратился в чужеродный замёрзший пейзаж — редкие существа, выходящие из долгой спячки. Трудно поверить, что такой великий и мощный город может быть так парализован. Но тогда — ничто больше не кажется реальным.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Что случилось с вашим пальто? Вы, должно быть, замёрзли.

— Я не…

Рико перебивает и называет водителю наш пункт назначения. Водитель качает головой. — Могу отвезти вас в приют. Есть деньги? Неважно. Шторм поломал много жизней.

— Церковь — хорошо, — приятно говорит Рико. — Просто отвезите нас туда, и спасибо.

Водитель кивает — и больше не говорит ни слова, пока мы едем через Манхэттен, через лабиринт белого — навстречу месту, где ждёт ещё больше безумия.

Рико подаёт мне свёрток с сердцем Дэйва. Я провожу рукой по жёлтому винилу и думаю — жив ли Даниэль.

28

Грузовики рассыпают песок по проспекту, полицейские машины стоят на углах. Пешеходов мало, но те, кого вижу, закутаны с головы до ног в шарфы и толстые пальто, лица прикрыты, — они пробираются сквозь снег с бумажными пакетами — может, молоко, хлеб и корм для домашних животных. Думаю — не прячется ли под слоями ткани, шерсти и вязаного зло в той или иной форме. Может, шторм смыл или заморозил большую часть того, что хорошего в этом городе, — и теперь по улицам ходят только те, кто явился сюда из Ада. Может, мы с Рико уцелели — потому что сами по-настоящему злые. Я желала смерти людям, которые причиняли мне боль. Вожделела мужчин, принадлежавших другим. Моя душа чуть тронута тьмой — не видно снаружи, но она там таится. Она меня мучает, и иногда я шепчу молитвы, выученные на уроках катехизиса, — и страдаю, потому что никогда не стану той святой, какой хотела быть в детстве. Рико морочил голову своей доле туристов и наивных женщин, искавших доступные дизайнерские сумки. Торговал наркотиками и играл своей душой. Может, мы заслуживаем присоединиться к Мохо на пути разрушения и жестокости — его дети, рождённые в этот мир, чтобы нести его заражённое послание.

Шторм сыграл в пользу Мохо. Думаю — не колдовал ли он, чтобы изменить погоду, парализовать город, привести нас с Рико к этому моменту. Может ли что-то подобное быть возможным? Может ли он быть настолько могущественным? Логический разум говорит, как это всё глупо, — и всё же где-то глубоко внутри я чувствую иначе. Может, всё возможно.

Рико оборачивается ко мне — как будто прочитал мои мысли. — Никто из нас не совершенен, понимаешь. Быть человеком — значит думать о вещах, хотеть вещей и иногда делать то, что не совсем чисто, — но у нас есть много шансов исправиться. Мы стараемся — но терзаем себя, когда не получается. Вот что значит быть из плоти и крови. Люди вроде ДеКаннов другие. Они не хотят меняться. У них нет вины, нет раскаяния. А у нас есть, — и мы должны с этим бороться, Джина.

— Надеюсь, ты прав, — говорю ему.

Он кивает, потом смотрит на пару, проходящую мимо бодеги. Они старые и согнутые, и я думаю — последняя ли это зима для них на этой земле. Думаю — стёрли ли они тьму со своих душ. Умирает ли кто-нибудь без неё?

— Повернуть налево, потом резко вправо, — говорит Рико водителю. — Остановитесь у церкви.

Усталые глаза водителя находят мои в зеркале заднего вида. — Плохое место. Очень плохое. Может, отвезу вас к себе домой. Жена может приготовить суп. Поспите в запасной комнате — комнате старшего сына. Он в Ираке. Он…

— Нет, мужик, — Рико касается толстого пластика, отделяющего нас от водителя. — Но спасибо. Мы справимся, обещаю.

Такси останавливается у бордюра. Водитель смотрит на церковь — в тихих глазах боль. — Дьявол ДеКанн убил мою бабушку в том месте. Старуха думала, он может вылечить её рак. Он вырезал его у неё из живота. Мясник. Говорят, он похоронен на кладбище за церковью. Каждый раз, когда еду мимо, хочу остановиться и плюнуть на его могилу. — Водитель оглядывается на нас. — Призрак ДеКанна там. Я его видел.

— Да, он и в Даунтаун наведывается, — бормочу я с усмешкой.

Рико подталкивает меня к двери, открывает её и выводит на снежный тротуар.

Водитель крестится и уезжает — оставляет нас одних в заброшенной части города. Церковь зловеща — нависает над нами, как древний зверь, готовый рухнуть и раздавить нас на этой гарлемской улице. Снег и лёд укрывают её древний камень. Треснувшие горгульи, высеченные в дверном косяке, смотрят на нас, как стражи. Я замечаю то, чего никогда раньше не видела. На самом верху рамы — одинокая статуя. Руки раскинуты — будто зовёт остальные фигуры в своё лоно. Дьявол с двумя женщинами, прикованными к его запястьям. Эту фигуру я видела в картах Таро, — но в колодах цепи не держат, и тонкий символизм Таро намекает на то, что мы сами создаём свои оковы и можем освободиться. Здесь — ощущение, что нам так легко не отделаться. Оковы ДеКанна — навсегда.