Теперь остались только скрипы и шумные трубы.

— Джина, я вскипятил воду на плите, приготовил растворимый кофе, чай если хочешь, и пару яиц. Заходи на кухню.

Голос Даниэля возвращает меня из воспоминаний, — но я всё ещё думаю — что случилось с Трессие и кто сообщит хозяину, что здесь произошло, что управдом и некоторые жильцы убиты.

— Джина? Ну же. — Даниэль стоит в коридоре, руки на бёдрах. — Снег почти не стих. Телефоны по-прежнему не работают, и скоро рассветёт. — Он на секунду останавливается. — Много читал ночью — нашёл кое-что интересное.

— Например? — Потираю глаза.

— Этот дом — знала ли ты, что семья ДеКанна когда-то им владела?

— Нет, я… конечно нет, боже, понятия не имела. — Сердце сжимается. — Но я только что думала о том, как нашла это место.

Он качает пальцем взад-вперёд. — Я лишь имею в виду — интересно, что ты здесь живёшь, ладно? Не надо снова впадать в жуть.

— Ах, точно, прости. Мои соседи прошлой ночью были перебиты, мы тут в ловушке, я вижу вещи и переживаю то, чего не может быть, — что со мной. Как я могла быть такой глупой — впадать в жуть.

— Джина, успокойся.

— Успокоиться? — Я смеюсь — но не потому что мне смешно. Смех вырывается сам по себе. — Да, конечно, сию же секунду.

— Семья ДеКанна мертва. Все они, мертвы, понимаешь? Они не могут тебе навредить. Скорее всего, какой-то крупный владелец недвижимости держит здание сейчас. Я во всём разберусь — выясню, что здесь произошло, — но…

— Нет, ты не знаешь, как я нашла это место.

— Слушай, всё просто совпадение. Странное — согласен, — но совпадение.

— Теперь всё складывается. ДеКанн устраивал всё на случай, если Элли уйдёт от него, и…

— Джина, не начинай. Это была ужасная ночь для нас обоих. Хватит историй о вуду.

Слышу, как снизу рокочет глубокий жуткий смех — смех, который слышу только я, — и думаю: что же нужно, чтобы убедить Даниэля — это место может быть Адом и что Мохо ДеКанн идёт за нами. Даниэль знает — это место превратилось в дом ужасов, — но думает, что это просто обычное место преступления, и что как только приедут криминалисты — всё объяснится и упорядочится логически. Он думает, жизнь войдёт в нормальное русло — или в то, что считается нормальным в жизни копа — после того, как шторм пройдёт. Он ошибается. Он ошибался раньше и ошибается сейчас. Дьявол радуется неверующим — охотится на тех, кто склонен отмахиваться от всего.

Смех раздаётся снова, и страх захлёстывает меня — как никогда раньше.

23

Кажется, этот снег никогда не прекратится, и Нью-Йорк навсегда останется миром, покрытым белым, — потерянный навсегда, отрезанный от всего остального мира, новая Атлантида, исчезнувшая, но не совсем забытая, — её жители и наследие станут материалом для легенд и загадок.

Лицо у Даниэля осунулось, глаза красные. Он потягивается и зевает, пока я думаю о пустых этажах в здании — как демоны и тёмные ангелы могут заселять сырые и пыльные квартиры снизу.

— Даниэль, ты проверил четвёртый и пятый этажи? Кто-то — что-то — может прятаться там.

Он кивает. — На четвёртой площадке — стальная решётка. Заперта в трёх местах. Ни под ней, ни над ней не пройти. Если бы они попали через пожарную лестницу и залезли в окно — вниз по лестнице им не спуститься. Не беспокойся.

— Но если это нечто сверхъестественное, если это кто-то с магической силой…

Он закатывает глаза. — Ну, тогда нам, должно быть, ничего не поделать, правда? Ну же, Джина, не стоит снова идти туда.

— Надо. Тебе нужно открыть разум и вспомнить то, что твоя бабушка говорила тебе, — то, что ты забыл, уйдя из дома.

— Слушай, я устал. Поговорим, когда посплю пару часов. Мы заперты и забаррикадированы — никто сюда не войдёт. Пока сидим здесь — мы в безопасности. Ты справишься, если я посплю?

— Я могу о себе позаботиться.

Он улыбается. — Конечно. Разбуди, если что-нибудь случится. Если только Дракула не появится — дай поспать.

— Сейчас не может, — говорю я с усмешкой, — сейчас день.

— Поговорим, когда проснусь. Диван удобный?

— Если хочешь — моя кровать свободна. Простыни стирали позавчера, одеял достаточно. — Думаю о том, как делила эту кровать с Тони, с призраком, с учеником Мохо ДеКанна. Смеялся ли Мохо, наблюдал, когда мы с Тони были вместе? Подглядывал ли из тёмного угла, из-за штор?

— Спасибо. — Даниэль медленно идёт ко мне, останавливается передо мной и мягко целует меня в губы. Смотрит почти застенчиво, потом отступает, разворачивается и исчезает в коридоре.

Я смотрю на снег — всё ещё ровно падающий, кружащийся и оседающий. Присаживаюсь на подоконник и тянусь за чашкой кофе. Должно быть, оставила её здесь прошлой ночью. Может, она простояла здесь несколько дней — не уверена. Поднимаю — чувствую крепкий аромат. Чуть тёплый. Неплохо.

— Джина. — Мягкий голос снизу. Вижу что-то тёмное, движущееся в густом снегу — чёрное пятно в бесконечном белом. Ты устала, говорю я себе, — может, ты ещё спишь и видишь сны, всё ещё свернулась рядом с Даниэлем на диване.

Но я чувствую это. Чувствую его. Он идёт. Мохо ДеКанн.

Порыв ветра раздвигает снег — и на миг я вижу его там: костюм рубежа веков, широкополая шляпа прикрывает глаза. Он поднимает кривой палец и качает им туда-сюда — как строгий родитель. Потом его язык медленно высовывается изо рта — ловит снежинки, как мог бы ребёнок. Язык у него в крови — пятнает снег, — потом кажется, удлиняется на несколько сантиметров — прежде чем я слышу смех. Со змеиным языком, мерцающим и скользким от льда и крови, он идёт к зданию долгой жуткой поступью — пока я больше не могу видеть его с моей точки.

Но слышать — слышу.

Внизу в вестибюле слышен звук открывающейся, потом закрывающейся двери.

Шаги — медленные и намеренные — поднимаются по ступеням… одна за другой.

— Джина. — Голос у него детский, но ужасный одновременно.

— Джина, — говорит он снова. На этот раз — голос демона.

Трясясь без остановки, я иду к двери и смотрю в глазок.

Он согнулся — язык облизывает дырочку.

Когда я отшатываюсь — кричу: — Даниэль! Даниэль! — И всё же голос мой такой тихий — будто я почти не издаю звука.

Дверь трясётся. Ручка поворачивается. Что-то проникает в замочную скважину — розовое, мокрое и змееподобное, — и я слышу снова его смех, дыхание тяжёлое и клокочущее по ту сторону тонкой двери, отделяющей нас. Язык устремляется ко мне — скручивается, тянется, хочет обвиться вокруг шеи.

Что-то сжимает горло — густое и мокрое, — сжимается и душит меня, тянет вниз в холодную и нескончаемую тьму.

— Даниэль!

Я чувствую давление на плечи, ощущение — меня трясут. — Джина! Проснись!

Тьма становится светом, и я вижу стоящего передо мной Даниэля. — Какого чёрта, Джина? Ты теперь ещё и лунатишь?

Пока всё проясняется и разум обрабатывает произошедшее — я отворачиваюсь и смотрю на дверь. Она закрыта — заперта, нетронута. — Он был здесь. Он пытался войти. Его чёртов язык лез через замочную скважину, он… он касался меня. Моего лица, он… смотри — лицо у меня ещё мокрое.

Он касается моей щеки. — Ты плачешь. Разве ты не знаешь, что плачешь?

Я нерешительно прикасаюсь к лицу дрожащими руками. Он прав. Слёзы. Я плачу и даже не осознавала этого. — Но я видела его, — говорю я тихо. — Даниэль, я чувствовала его.

— Мохо ДеКанн? — спрашивает он.

Я киваю.

— Слушай, подруга, тебе нужно выбить это из головы. Когда такое засело в голове — трудно избавиться, понимаешь?

— Да неужели? Я-то думала, что всё это ерунда.

— Так и есть, — говорит он ровно. — Если только ты не решишь поверить — тогда, как и всё остальное, оно получает силу — силу, которую ты ему дала.

— Почему ты просто не можешь мне верить?

— Ложись рядом со мной. Выброси Мохо из головы — устал говорить об этом.

В любое другое время я бы таяла от одной мысли лечь рядом с Даниэлем, — но не сейчас.