Я смотрю, как он достаёт оружие одной рукой и широко распахивает дверь другой — пистолет сканирует темноту туда-сюда. Кто бы или что бы ни стучало в дверь — отступило.

— Запри дверь за мной, — шепчет он, не глядя на меня. — Всё будет хорошо — просто делай, что говорю.

Он осторожно шагает в темноту — пистолет вытянут перед ним, прокладывая путь. Удерживая позицию, он движется вперёд с осторожностью и мастерством, которые годы тренировок сделали второй природой. Я запираю дверь на все засовы и цепочки, потом слушаю, как шаги Даниэля удаляются по коридору и в конце концов превращаются в лёгкое постукивание на лестнице.

Держись, говорю я себе. Контролируй нервы.

Голос в голове шепчет: А если он не вернётся?

Иду на кухню. Кроме мерцания свечей — темнота. Жёлтые и оранжевые языки пламени пляшут над восковой кошачьей головой — гипнотически и соблазнительно. Сестра когда-то говорила мне, что ведьмы могут накладывать заклинания, глядя в мигающий свет свечи, и иногда там возникают видения — прошлое и будущее разворачиваются, как кино, если смотреть достаточно долго.

Сестра говорила много безумных вещей.

Кошачья морда начинает таять — воск стекает через миндалевидные глаза и уничтожает усы.

— Джина?

Голос — не в голове. Даже когда разум кажется расколотым, я точно знаю, чей это голос.

Оборачиваюсь. Элли сидит за кухонным столом — нож в руке.

20

Несмотря на страх, я подхожу ближе — пока не вижу её лицо отчётливо. В коже — глубокие порезы, целые куски плоти вырезаны. На столе — лужи алого. Кровь медленно капает с лезвия в её руке.

— Элли. — Её имя вырывается из меня тихим выдохом.

— Я несовершенна, — говорит она через разрушенные губы. — Мохо сказал, что меня нужно переделать, нужно срезать всё уродливое, нечистое. — Она подносит нож к правому глазу и начинает резать веко.

— Элли, прекрати.

Но она не слушает. Свежий кусок плоти падает на стол, закручиваясь лентой. Она улыбается. — Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не буду красивой. — Она слизывает кровь с подбородка. — Никогда больше не буду красивой.

— Элли, что, блядь, происходит? — Голова кружится, я быстро тру глаза.

И она исчезает. Комната пуста. Нет Элли, нет крови, нет ножа.

Едва я окончательно убедила себя, что сошла с ума, — слышу тревожный звук, похожий на змеиное шипение.

Тёмная тень ползёт по полу, и на миг я вижу лицо Мохо ДеКанна — он смотрит на меня из темноты дальней стороны комнаты. Демонические уста говорят, — но слова идут из другого мира, из какого-то злого и проклятого места. — Отдай мне моё, сука. — Раздаётся смех. — Я разрезал твоего парня. Он внизу, в подвале — на тысячу кусков. — Тёмное существо встаёт, машет вытянутым пальцем, потом протягивает руку — раскрывает ладонь вверх. Возникает видение Даниэля — с перерезанным горлом, пальцы разбросаны по полу, кишки вываливаются из живота.

Демон шепчет ещё что-то, но оно выходит как неразборчивое шипение. По мере того как высота нарастает и усиливается, я сползаю на пол, закрываю уши и закрываю глаза. Безумная или проклятая — это уже почти не имеет значения.

И тут — стук. Твёрдый и быстрый — из гостиной или из спальни. Он продолжается, всё сильнее и быстрее.

— Джина, открой чёртово окно!

Приглушённый голос — но я узнаю его как голос Даниэля. Он жив, слава Богу, он жив. Встаю и быстро оглядываю кухню. Я одна.

Бегу в гостиную и вижу — Даниэль стоит на пожарной лестнице и продолжает колотить в окно. Открываю его — ломаю ноготь о задвижку.

Он влезает. Снег покрывает его одежду и волосы. — Я стучал пять минут. Где ты была?

— Я испугалась.

— На таком морозе быстро схватываешь обморожение. Господи, я замёрз. — Закрывает и запирает окно, потом быстро говорит: — Слушай, я обыскал весь дом. Никто не жив. Даже Лилли. Кто-то добрался до неё — окна везде были открыты. Нам нужно убедиться, что у тебя все заперты. — Он идёт через мою квартиру, я следую. — Я никого не видел. Могут прятаться. Может, ушли — не знаю. Снаружи посмотрел — насколько смог. Кровь везде — на тротуаре, внизу в переулке. Там слепит, и никого нет. Мы бы не прошли и пятидесяти шагов в этой каше пешком. Мобильный тоже пробовал. Ничего.

— Я тоже, — говорю я. — Мой мобильный. Не могу вспомнить, где…

— Всё вышло из строя. Город парализован. Такой шторм случается два-три раза в столетие.

— Лилли… как…

— Тебе не нужно знать.

— Я слышала его. Он позвал меня. Знаю — звучит безумно, как будто я сумасшедшая бродяжка или что-то в этом духе, — но я говорю тебе: слышала его.

— Кого?

— Мохо ДеКанна.

Лицо его не скрывает раздражения. — Джина, соберись, ну же. Кто бы ни сделал всё это — он живой, человек из нашего века, а не какой-то мёртвый колдун. У нас хватает реального дерьма — ладно? По всему зданию трупы.

— Ты знаешь, что это он. Чувствуешь. Знаю, что чувствуешь.

— Я коп. Я не могу давать воображению уносить меня. Не сейчас.

— Ты чувствуешь это зло так же, как я. Ты слышал стук в дверь так же, как я.

— Мохо ДеКанн мёртв.

— Может, мы тоже.

Он не говорит ни слова — просто обнимает меня, и мы стоим в тишине. Я чувствую, как бьётся его сердце и дрожат наши тела.

Если бы мы так оставались вечно — всё было бы нормально, говорю я себе. Если бы мы только могли оставаться так — до тех пор, пока то, что снаружи, не придёт за нами, — по крайней мере, наши последние минуты были бы не напрасны.

21

Будь всё нормально — мы стали бы любовниками к этому времени. Познали бы друг друга с головы до ног, открыли бы сокровенные тайны плоти и плотского блаженства и почувствовали бы, как два духа сливаются в один. Но ничто не нормально. Даниэль и я существуем в гробнице, запечатанной льдом и снегом, — плечом к плечу с мёртвыми.

Я держу маленькую картину сестры — изучаю цвет, форму, текст и странные символы. Даниэль сидит на диване, рядом горит тонкая свеча, книга с фотографией Мохо ДеКанна лежит у него на коленях. — Джина, — говорит он, — принеси рисунок — хочу тебе кое-что показать. Голос усталый, движения медленные.

Делаю, как он говорит, и сажусь рядом. Осторожно он поднимает рисунок с моей ладони и кладёт рядом с другой фотографией Мохо ДеКанна — мужчины с дьявольскими глазами и смертоносными заклятьями, вытатуированными на душе. Даниэль ведёт указательным пальцем от книги к рисунку, пока говорит. — Видишь? Церемониальное облачение Мохо украшено теми же знаками, что и подписи на рисунке Элли. Она должна была изучать его. Текст взят из какой-то старой книги — наверное, нашла в подвале «Стрэнда» или купила на углу улицы. Логично, правда?

— Ничто не логично.

Слова Элли звонят у меня в голове.

Не отдавай Мохо искусство, которое я создала. Оно не его. Если отдашь — я никогда больше не буду красивой.

Даниэль не отвечает. Он переворачивает страницу, находит ещё одну фотографию Мохо. Рядом с ним стоит молодой белый мужчина — они жмут друг другу руки и улыбаются. На стене за ними — странные африканские маски, и оба одеты в одежду начала двадцатого века. Второй мужчина мне мгновенно знаком — тот, с кем я прожила несколько месяцев, и тот, кто ушёл от меня без слова ночь назад. Или две ночи назад? Может, целую жизнь — время теряет смысл в этом шторме.

— Тони, — произношу я тихим голосом.

— Энтони Маранначи, сын дона давних времён. Учился у ДеКанна — бросил вызов отцу. Мохо якобы взял его под крыло и обучил всем своим тёмнейшим секретам. Маранначи был всё же трусом, и его убили в кабацкой драке. Говорят, его отец сам устроил это. По легенде, ДеКанн захватил душу Энтони с помощью какой-то ворожбы, прежде чем тот отправился в постоянное место жительства в Аду. Говорят, иногда Энтони и ДеКанн до сих пор работают в паре оттуда — с того света.