— Я в порядке. Скоро мы будем в Доминике. У меня будет всё время мира, чтобы позаботиться о себе.
Она игнорировала голос в голове, шептавший: Ради чего всё это было? Она просто продолжала двигаться вперёд, потому что только это она и умела делать.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Через два дня, грязная и измождённая, Лаки добралась до штата Нью-Йорк. Она шла вдоль шоссе к лагерю Деверо, недалеко от Куперстауна. Рядом текла река Мохок, за дорогой и деревьями, зелёного цвета хвойных иголок, медленная. Вдали маячили горы Адирондак. Наконец она наткнулась на табличку, коричневую с жёлтыми буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, В ЛАГЕРЬ ДЕВЕРО». В начале грунтово-гравийной подъездной дороги, обсаженной нескладными соснами, стоял хлипкий барьер; некоторые деревья были бурыми и выглядели больными, одно-два — тёмно-зелёными и крепкими, все несли таблички «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ: ВХОД ВОСПРЕЩЁН», прибитые прямо к стволам на разной высоте.
С одной стороны дороги стоял обветшалый сарай, когда-то, возможно, покрашенный в красный, а теперь пятнисто-оранжевый; с другой — мутный пруд, потом изгородь, потом пастбище с тремя потрёпанными лошадьми и кривоногим пони с торчащей гривой. Одна из лошадей подбежала к изгороди и заржала ей навстречу.
Она повернулась и пошла дальше по дороге. Показался сам лагерь: две хозяйственные постройки и несколько десятков передвижных домов, некоторые обшиты белым, серым и коричневым, у некоторых были навесы, крылечки и небольшие садики, заставленные украшениями. У ближайшего в окне висела табличка: «МЫ НЕ ЗВОНИМ В 911». На другом, выцветше-голубом, была табличка «ОФИС». Каблуки Лаки увязали в мягкой грязи, пока она шла к нему.
— Глория! — услышала она мужской голос.
Она остановилась.
— Чё? — прокричал в ответ грубый женский голос. Лаки пошла на звук. Впереди, по широкой пыльной дорожке, женщина мчалась на гольф-каре, будто гонялась на «Индианаполисе-500». Лаки остановилась и наблюдала, как женщина ударила по тормозам перед мужчиной в клетчатой рубашке, распахнутой настолько, что показалось пузо, натянутое так туго, что казалось, будто это больно. Гравий и пыль взлетели вверх, грязные и дьявольские, полностью окутав мужчину, прежде чем снова осесть.
— Опять засорился туалет в банной, Глория, — сказал он. Лаки стояла, впитывая первый взгляд на свою мать.
— И ты не можешь этим заняться, потому что…?
— Потому что это твоя работа. Я в сантехнике не разбираюсь.
— Как удобно. Судя по всему, здесь вообще ничего не является твоей работой, Гас. Мне бы тебя уволить.
— Ты вечно грозишься. Почему бы уже не сделать это, чёрт возьми?
— Ладно, тогда. Ты уволен. Проваливай отсюда к чертям.
Глория выпрыгнула из гольф-кара и стояла, испепеляя его взглядом. Она была выше него, крупная, с растрёпанными пепельно-русыми волосами. В конце концов он развернулся, пошёл к реке и залез в жестяную рыбацкую лодку. После нескольких безуспешных попыток дёрнуть шнур запуска он завёл мотор и, пыхтя, скрылся во второй половине дня. Лаки подождала пару мгновений, потом пошла к женщине.
Глория заметила её.
— Помочь чем? — спросила она без особого интереса. Лаки открыла и закрыла рот, но слова обратились в пыль.
Вглядываясь в тусклые карие глаза Глории, в её желтоватую кожу, маленький нос и тонкие губы, ничем не напоминающие черты самой Лаки, Лаки начала чувствовать, что тут, должно быть, какая-то ошибка. Но чего она вообще ожидала — что мать окажется постаревшей копией её самой, что в этом моменте будет что-то глубокое?
Да. Она этого ожидала.
— Глория Деверо?
— Может быть. А кто спрашивает? — Она разглядывала Лаки прищуренными глазами.
— Я слышала в городе, что вы нанимаете.
— От кого слышала? — Глория поставила руку на бедро.
— В закусочной, — импровизировала Лаки. — Слышала, как кто-то сказал кому-то, что Глория из Деверо вечно грозится уволить Гаса и что однажды наконец сделает это. А я только приехала в город и подумала: может, сегодня как раз тот день. И вот он.
Глория теперь выглядела скорее заинтересованной, во всяком случае, не такой злой, как раньше.
— Ах, чёрт, полагаю, люди годами ждут, что я уволю Гаса. Какая у тебя квалификация?
— Э-э, в основном официанткой, но я ещё управляла…
— Есть какие-то рекомендации?
— Ну…
— Резюме?
— Не совсем.
— Ты что, собираешься прятаться тут от какого-нибудь безумного бывшего, который заявится и устроит проблемы?
Лотерейный билет был спрятан у Лаки в лифчике; она чувствовала гладкую бумагу на груди.
— Нет. Никаких безумных бывших, о которых стоило бы говорить. Просто я одна.
Глория шагнула ближе. Лаки почувствовала какой-то тошнотворный запах — то ли от её дыхания, то ли от вантуза в руке.
— И как тебя зовут?
— Сара Армстронг. — Она искала реакцию на фамилию Армстронг, произнося её, но реакции не было.
— Сара, это рыбацкий лагерь и трейлер-парк. Тут не шибко шикарно — и лошади тоже не бог весть что. — Лаки кивнула и промолчала. — И работа тут не весёлая. Совсем не весёлая. Поняла? Вообще-то, чтобы доказать тебе это, если ты правда хочешь эту работу, твоя первая задача — прочистить чёртов туалет в банной. Готова?
Она протянула вантуз, и Лаки взяла его.
— Если я прочищу, меня возьмут? — спросила Лаки.
— Если прочистишь, договорились. Платить буду наличными. Пятьдесят баксов в день, выплата раз в неделю. И прежде чем начнёшь жаловаться, жильё включено, что, полагаю, тебе и нужно. У меня есть пустой домик. Туалет не работает, но можно пользоваться баней. Как я и сказала — если сумеешь его прочистить.
— Договорились. — Лаки взяла вантуз и решительно направилась к бане. Это моя мать , — подумала она, глядя, как Глория умчалась на гольф-каре. Моя мать только что попросила меня прочистить туалет. Она не знала, смеяться ей или нет. Если у тебя никогда не было матери, откуда тебе знать, что чувствовать?
После того как Лаки успешно прочистила туалет — опыт, который она не хотела бы пережить заново, не то что повторить, — Глория вернулась и махнула, чтобы та села в гольф-кар. Она отвезла её к крошечному домику у воды, с облупившейся белой краской и зелёными ставнями. Потом Глория резко ударила по тормозам. У Лаки в глазах оказалась пыль. Она протёрла их, пытаясь прояснить зрение.
— Ты в порядке?
Лаки кивнула и закашлялась.
— Ну ладно. День начинается рано. Полседьмого утра — являешься к офисному трейлеру. На нём табличка «офис», не пропустишь, вон туда. Увидимся завтра. — Она снова умчалась, почти прежде чем Лаки успела достать рюкзак из-за кара. Лаки стояла и смотрела ей вслед, пока та не скрылась из виду.
Она зашла в домик. Туалет в мрачной бежевой ванной не работал — всё было бежевым, включая пластиковую занавеску для душа, и всё было в минеральных ржавых пятнах, — но раковина работала. Она включила воду и подождала, пока станет горячей. Когда та нагрелась, она отмыла руки с мылом до самых локтей, потом вышла из ванной и понесла сумку в спальню, маленькую, с ненастоящей деревянной обшивкой и крошечным окном так высоко, что через него ничего не было видно. Стоял странный запах, будто гниль, замаскированная освежителем воздуха.
Она начала распаковывать свои скудные пожитки, засовывая несколько пар нижнего белья и бюстгальтеров в ящик, который открылся с протестующим визгом. В шкафу цеплялись друг за друга несколько проволочных вешалок, потом с звенящим протестом, когда она повесила рубашку.
Она достала лотерейный билет из бюстгальтера, разгладила его, проверила на разрывы, прежде чем аккуратно сложить и убрать в кошелёк. На распаковку ушла всего минута; потом она прошла из спальни в остальную часть домика, состоявшую из объединённой гостиной-кухни. Обстановка была скудной: диван, обитый узловатой оливково-зелёной тканью, чучело щуки, прибитое к доске над ним. У окна стоял деревянный стул, а на кухне — стол с жестяной столешницей и два разномастных стула. В белых крашеных шкафчиках хранилась разношёрстная компания чашек и тарелок. Она знала, что немного, но это была крыша над головой. Место, где она могла быть одна. А её мать была где-то рядом. Лаки собиралась узнать её — а потом рассказать про лотерейный билет. Всё должно было сложиться. Это было начало новой, лучшей жизни.
