В-третьих, присутствовали Карл Линдхольм и Ройгин непосредственный куратор из Департамента Браннт — один из коллег Эльма и его ученик. Не в некромантском смысле, поскольку Эльм не был его наставником, а в обычном, человеческом. Все мы должны были присутствовать, как свидетели. А барьер из железных прутьев должен был обеспечивать нашу безопасность.
Довольно долго ничего не происходило, и я бы уже начал скучать, если бы не напряжение, разлитое в воздухе. Честно говоря, здорово жалел, что не могу захватить с собой копье: слишком палевно. А без копья как-то нервно. Ситуация «спалить всех» меня в данном случае не устраивала: из присутствующих Элсин точно не входил в допустимые потери, а из оставшихся мне было жаль как минимум Линдхольма — точнее, его жену, да и сам он мужик нормальный. И остальные, включая Агрима, тоже. Все или почти все были мне как минимум лично знакомы, ни за кем я не знал серьезных преступлений или даже особо дурного характера. Так что если Эльм, став фиолетовым, взбесится, как те химеры, мне придется полагаться на неочевидные решения. Те же огненные жгуты, например — я натренировался в их создании.
И вот Рейнхард, проверявшая тело Эльма, сказала:
— Все, нормально пропитался. Можно будить.
— Позвольте мне.
Кейн Ликке подошел к ванне, протянул руку и коснулся лба все еще лежащего погруженного в жижу старшего программиста Гробницы.
Эльм тут же пошевелился и сел.
Я вспомнил, как целых пять минут напитывал Смертью Элсина, от которого на тот момент осталась половина — м-да.
— Добрый день, господа и дамы! — сообщил Эльм, деловито выбираясь из ванны. — Кто-нибудь, полотенце… Спасибо, Бьер! — полотенце протянул ему именно Элсин. — Сразу скажу вам, что ощущения дивные! Разум работает просто на двести процентов, я воспринимаю куда больше информации из происходящего, чем прежде!
— Ты так сразу можешь это сказать? — скептически поинтересовалась Рейнхард.
— Конечно, Полли! — я вспомнил, что Рейнхард была ученицей старшего программиста. У некромантов узы «ученик-наставник» обычно сохраняются до талого, даже спустя сотни лет. — Только глаза открыл — и столько всего нового узнал… Хм, что-то тут с вентиляцией, по полу тянет холодом — никто не замечал? И вон та алхимическая лампа, в углу которая, скоро выгорит, пора заправить топливом. А кирпичи в стене неровные — и вы знаете, почему? Потому что, держу пари, программа умертвий, которые их выкладывали, не совпадала с программой умертвий-каменотесов, наверняка прорабу пришлось лично калибровать… — все это Эльм говорил бегло, но отрешенно. — Да! Поразительный информационный поток!
— Штаны, учитель, — суховато напомнила Рейнхард.
— Пустяки, — заметил Эльм тем же отрешенным тоном. — Но если настаиваешь… — он натянул штаны, нижнюю черную шелковую сорочку, накинул пальто. В сочетании с фиолетовой кожей результат смотрелся… не очень. До меня дошло, почему Альмикен Карсен предпочитает носить белое, а не одежду с красными элементами, на которую имеет право.
Кстати, оттенок кожи у некроманта был совсем другой, не такой, как у эльфийки. У жены Главы Круга кожа была плотного, насыщенного темно-фиолетового цвета, а у этого — как плохую краску на лицо косплеер нанес, прозрачную такую. Или как будто баланс цветов в графическом редакторе поменяли, склонив в все в «пурпурную» гамму.
— Агрессия? Спутанность сознания? Желание накинуться и всех перебить? — уточнил Кейн Ликке сухо, без следов сарказма.
— Знакомые мне понятия, сам ничего похожего не испытываю, — заверил Эльм. — Чувствую себя совершенно адекватным. Нет, более чем адекватным.
— В каком смысле? — это поинтересовался Агрим.
— Очень быстро и легко двигаются мысли, ничего не мешает, — объяснил Эльм. — Но прежде чем выпустить меня наружу, давайте окончательно закроем этот вопрос. Полли, как договаривались.
— Хорошо, — кивнула алхимичка.
Она подошла к дальней двери, открыла ее и велела:
— Заносите.
Сперва в комнату въехала металлическая лабораторная тележка, за которой уже двигался некроконструкт — с обычной кожей, не фиолетовой. На верхнем ярусе тележки лежала голова той игуаноподобной зверюги, что почикала Тея. На нижнем — большое, неприглядного вида некроприспособление, соединенный с горлом твари тонкой трубочкой чьей-то извлеченной гортани. Ага, ясно, пневмокомпрессор.
Тележка была огромная и сразу заняла большую часть той части комнаты, что за решеткой.
— Сейчас я напитаю ее Смертью, и посмотрим, как она запоет, — сказала Рейнхард.
— Советую всем зажать уши, — мрачно сказал Линдхольм. — Или приглушите ушные нервы, потому что это…
Ну да, вой этой твари я слышал и раньше — сейчас, в замкнутом помещении, он и вовсе должен ударить по барабанным перепонкам!
Так и получилось. Для накачки твари Смертью Рейнхард не стала ее касаться, поэтому голова завопила неожиданно для нас — и очень, блин, громко и неприятно. Я ждал этого, но все равно чуть не матернулся и плотнее зажал уши.
Единственный, кто остался стоять спокойно, так это Эльм.
Вой продолжался секунд пять, и кроме его чрезвычайной противности и громкости я все же не мог не заметить: он был модулированным! Не вопль живого существа, которое пыталось устрашить врагов, и даже не механический вой умертвия, запрограммированного ради того же самого (мои волчки на фронтире тоже умели выть, время от времени я давал им такую команду). Это был такой… сигнал, что ли? Он немного напоминал дельфинью речь, немного — писк и щелканье древнего модема, который пытается соединиться через телефонную линию (в раннем детстве я еще такие застал). И даже что-то от тонового языка в нем было! Я же учил китайский и даже неплохо успел в нем поднатаскаться, пока ритуал не выдернул меня в Империю, так что знаю, о чем говорю!
«Так вот что имел в виду Эльм, когда говорил, что может получать информацию из этого воя!» — как-то сразу понял я.
Тут мне опять помогло знание биологии.
Дело в том, что та же дельфинья речь, как это представляли биологи на момент моего переноса, не является речью в прямом смысле этого слова. Это не речь — это код, причем очень плотный код, вроде того же модемного, который позволяет буквально «нарисовать» картину всего, что происходит в голове дельфина в данный конкретный момент. Что он видит, чувствует, знает. Такой… отпечаток мысли, что ли? Именно это, кстати, позволяет дельфинам сообщать друг другу координаты объектов в трехмерной среде на больших расстояниях.
И вот, похоже, Эльм додумался, как сконструировать такой же код и, не мудрствуя лукаво, заставил чудовищ излагать его содержимое тем же способом — модулированными голосовыми сигналами! Которые нам слышались воем.
Но как расшифровывать его? Ведь человеческий разум к такому не приспособлен! Или как радисты расшифровывали азбуку Морзе — много-много тренировок и таблица переводов?
Хотя… если человеческий мозг, скажем, не может расшифровать такую плотность сигнала в обычном состоянии — но способен после изменения пропитки, которая улучшает электропроводимость (а значит, скорость прохождения электрических сигналов и, соответственно, скорость мышления)?
Видимо, именно на это Эльм и рассчитывал! Оправдались ли его ожидания?
Эльм тем временем положил руку на умертвие, и оно разом прекратило вопить.
— Да, — проговорил Эльм, с чуть прикрытыми глазами. — Да, кажется, мне все ясно! Ну или не все. Нужно прослушать еще раз… или еще пару раз. Но я, похоже, понял, где сбой!
— Понял — говори сейчас, — сухо произнес Агрим по мою сторону решетки. — Очень интересно.
— М-м… Кажется, моя программа недостаточно глушила инициативность химер. Зачем? Ведь нет свободы воли — вот я и не предусмотрел… Но при улучшенной производительности мозговой ткани, которую мы достигаем за счет этой пропитки, накапливается больше помех, элемент случайности. И вот он как раз может показаться работой этой самой свободы воли — хотя на самом деле это лишь дефекты на дефектах на дефектах! Помехи накапливались в химере за время тестов, их никто не снимал, и вот они вылились в то, что химера считает отданным приказом к нападению… А лишняя инициативность рабочих-лаборантов приводит к тому, что они как бы предвосхищают приказы и вставляют пластины в черепа, когда об этом никто не просил! — Эльм хмыкнул. — Да, это наиболее вероятный вариант. Но еще надо проверять.
