Бездельник же, обращаясь уже непосредственно к нему, – сын мельника, ругательное его прозвище оттого, что дома он ни на что не годен, кроме как нежиться на солнце да играть на скрипке, и отец с досады посылает его в странствия, чтобы он где-нибудь добыл себе на пропитание. «Ну что ж, – говорит юноша, – коли уж я бездельник, так и быть, пойду по белу свету искать счастья». И вот все его знакомцы и приятели, «как вчера и позавчера, как изо дня в день», бредут на работу, копают и пашут, а он, с «вечным воскресеньем» в душе, идёт со своей скрипкой из села в привольный мир и свежеиспечённой песенкой «Кому Бог милость посылает» привлекает – что вполне объяснимо – внимание двух дам, обгоняющих его по сельской дороге в «роскошной карете». Они сажают его на запятки и берут с собой в Вену, которую он, недолго думая, называет целью своего путешествия. И начинается волшебный хоровод немецко-итальянских приключений, бесхребетная история любви к прекрасной знатной госпоже, которая запутывается в оперной интриге, чтобы завершиться ко всеобщему детскому удовольствию, и в которой так искренне-безответственно раскрывается характер того, кто её проживает и рассказывает.

Характер Бездельника вот каков. Потребности его колеблются между полнейшей праздностью, так что от лени похрустывают кости, и полным смутных ожиданий томлением странника, представляющим воображению сельские дороги мостиками на сверкающей земле, теряющимися далеко в горах и лощинах. Бездельник не только бесполезен сам, но и мир желает видеть таковым, и когда дело доходит до возделывания садика, он отшвыривает картофель и прочие обнаруженные овощи и, к изумлению окружающих, сажает изысканные цветы, правда, желая одарить ими свою знатную госпожу, а потому цель они все же имеют, однако лишь непрактично-чувствительную. Он из рода-племени сказочных младших сыновей и гансов-дурачков, на которых все махнули рукой, а они тем не менее разгадывают загадку и получают в жёны принцессу. То есть дитя Божье, которому Господь во сне подаёт и который отлично это знает; ведь, отправляясь странствовать по белу свету, он не повторяет слов отца о заработке, а заявляет, что просто идёт искать счастья. Вдобавок Бездельник так красив лицом, что в Италии, где его вследствие интриги какое-то время принимают за переодетую девушку (сам он ничего о том не ведает), в него довольно-таки безнадёжно влюбляется мечтательный студент, да и вообще он вызывает всеобщие симпатии. Но хотя Бездельник всей своей благодарной душой любит и трепетно вбирает в себя прекрасную землю, по которой странствует, задорное кукареканье петухов, плавно волнующиеся нивы, жаворонков, высоко парящих в утренних облаках, солидный полдень, ночные шёпоты, несмотря на всё это, в мире он не дома и по большей части не причастен счастью тех, кто в нём устроен. «Все-то радуются, – думает он, по обыкновению сидя на дереве высоко над миром, – и всем-то на тебя наплевать. И вот так у меня везде и всегда. Всяк сыскал себе местечко на земле, с тёплой печкой, чашкой кофе, женой, бокалом вина вечерком, всяк-то доволен. А я везде не у дел. Повсюду словно опоздал, словно мир на меня вовсе не рассчитывал». И он сравнивает себя со свернувшимся ежом, с ночной совой на руинах, с выпью в тростнике одинокого пруда. А затем снимает со стены скрипку и обращается к ней с такими словами: «Ну-ка, иди сюда, мой верный инструмент! Наше царство не от мира сего!» Он художник, гений, хотя не говорит этого, как, впрочем, и автор, но песни его – чудеснейшее тому свидетельство. И тем не менее в существе Бездельника нет ни тени эксцентричности, сложности, демонизма, болезненности. Лучше всего его характеризует «ужас» в римском саду от буйно-красивых, раскалённых речей художника, представителя богемы с выспренними манерами, который с фарсовой весёлостью витийствует о гении и вечности, о «судорогах, питии и муках голода»: лунный свет освещает разметавшуюся от танцев и вина шевелюру и покрытое мертвенной бледностью лицо. Бездельник потихоньку удаляется. Он хоть и странник, и музыкант, и влюблённый, с богемой ему общего языка не найти, поскольку та представляет собой в высшей степени литературную и далёкую от природы форму романтизма, а Бездельник совершенно нелитературен. Он народ, его печаль – печаль народной песни, того же духа и его радость жизни. Он здоров, хоть и не косая сажень в плечах, и терпеть не может безумств. «Положившись на волю Божию», он «достаёт скрипку и одну за одной играет свои любимейшие мелодии, наполняющие одинокий лес радостными звуками». Иными словами, его романтичность не истеричная, не чахоточная, не сладострастная, не католическая, не фантастическая, не интеллектуальная. Это романтичность без вывихов и вывертов; она гуманна, основная её тональность – слегка печальная улыбка. Становясь забавной, тональность эта заметно напоминает очень большого германца современности, которому тоже не чужд дар улыбки, который тоже народ и тоже душевный странник, – Кнута Гамсуна. «Parlez-vous français? – трясясь от страха, спросил я его наконец. Он покачал головой, что мне весьма пришлось по душе, я-то ведь тоже не говорил по-французски». Улыбка не оставляет Бездельника и в любви. Любовь его тоже не «мертвенно-бледная», она тоже гуманна, то есть печальна, глубока и нередко улыбается. В отличие от того латинского студента, что принял его за девушку, наш герой никогда не бросится к ногам женщины со всякими там Iddio, cuore, amore, furore. Когда всё «так чудесно» заканчивается и он добивается своей знатной госпожи, а она, слава Тебе, Господи, оказывается всего лишь племянницей привратника, ему становится «на душе легко-легко» и он достаёт из кармана горсть миндальных орешков, привезённых ещё из Италии. «Она тоже взяла пару штучек; мы грызли орешки и, довольные, смотрели в тихую даль». Всё это с такой продуманной улыбкой, что невольный комизм был бы здесь крайне неуместен; и мы вспоминаем, что и сказочные гансы, получив в жёны принцессу, ведут себя не более экзальтированно. В вопросах пола Бездельник невинен до придурковатости и из довольно щекотливых ситуаций, куда он попадает по воле интриги, выходит незапятнанным и в полном неведении. Но то, что чистота его не оставляет впечатления глупости, – огромное поэтическое достижение. Это чистота народной песни и сказки, а потому здоровая, не эксцентричная. Бездельнику присуща та же наивность и свободная человечность, что и вагнеровому сыну леса, и герою «Книги джунглей», и Каспару Хаузеру. Но у него нет гипертрофии Зигфридовых мышц, святости Парсифаля, полузвериности Маугли, подвально-затхлых душевных красок Хаузера. Всё это были бы эксцентричности, а Бездельник гуманно-умерен. Он человек, и человек настолько, что ничем, кроме этого, быть не желает и не может, потому и «бездельник». Ибо тот, кто не может предъявить ничего кроме того, что он человек, разумеется, бездельник. К тому же его человекость не слишком индивидуальна, она имеет нечто абстрактное и задана по большому счёту лишь национальными рамками, зато весьма отчётливо; она убедительно, образцово немецкая, и, хоть масштаб её столь скромен, хочется воскликнуть: «Вот он, воистину немецкий человек!»

Преториус волшебно понял и воспроизвёл этот образ. На его рисунках Бездельник ростом всего в два вершка, но полон поэтичной и символичной жизни. Вот он у управляющего, вот залез на замшелую каменную стену, вот в халате у своей сторожки, потом поутру бредёт по дороге и играет на скрипке или, взобравшись на дерево, предаётся созерцанию над просторами, вот размахивает своим инструментом на фоне силуэта Рима или, наконец, сидит вместе с возлюбленной на террасе, откуда открывается вид на долину, – зарисовки нежной и пронзительной изобразительной силы. Иллюстратор не делает своего героя «красивым», хотя в книге о нём говорится: «Come è bello!» Но красота Бездельника, разумеется, не более чем мерцание божественного сыновства, и иллюстратор совершенно прав, повинуясь своему юмористическому таланту и показывая не идеального юношу, а нескладного простака. Бездельник Преториуса – а отныне его иначе и представить себе невозможно – паренёк в коричневом сюртуке и мешковатых брюках, в рубашке со стоячим воротничком, с непокорной смешной шевелюрой и востроносым, бесконечно наивным, неинтеллектуальным славным лицом. Весьма экономными, но умело и продуманно применёнными средствами художнику удалось многое; следуя указаниям поэта, он дал трогательный и радующий своей непритязательностью символ чистой, гуманно-романтичной человечности и ещё раз – человечности немецкого человека.