Политическая адаптация Томаса Манна к новой эпохе в общем завершилась, когда в 1922 году он – в прошлом монархист и консерватор – официально признал себя сторонником Веймарской демократии. Интеллектуальная и душевная адаптация была более сложным процессом. Писатель с корнями в эпохе декаданса, с ярко выраженным интересом к тематике упадка, болезни и смерти, поставил себе задачу стать оптимистом. С одной стороны, страх революционного хаоса еще время от времени посещал его; с другой же, идея социализма, которую он считал оптимистической и «устремленной в будущее», последовательно воплощалась в СССР. Соответственно, его позиция формировалась в системе координат между тревогой и благожелательным интересом. К концу двадцатых годов интерес берет верх, а теория «азиатизма» ослабевает и постепенно сходит на нет.
Некоторый поворотный пункт наметился в его очерке 1926 года «Парижский отчет». В Париже он познакомился с русскими писателями, которым посчастливилось спастись от террора большевиков. По-человечески он сочувствовал им, но при всем их обаянии, они были для него частью прошлого, ушедшего мира. Своей «устремленной в будущее» идеей он слишком дорожил, чтобы из-за личных симпатий усомниться в ее правильности. Его благожелательный интерес к Советской стране усиливался и из-за популярности националистической мистики в Германии. Томас Манн видел в ней выражение темных, антигуманных и «устремленных вспять» сил – и в этом смысле противоположность идеи социализма-коммунизма.
К концу двадцатых годов он аккуратно сдал теорию «азиатизма» в архив и стал считать большевизм «важным для мира и определяющим мировое развитие в качестве коррективного принципа»[439]. Под звуки этой оптимистической «историософии» массовый террор в СССР вытесняется из его нравственной памяти и превращается для него в прискорбный, но терпимый факт абстрактной тирании. Страх «азиатского» хаоса сменяется угрозой «диктатуры обскурантов» в Германии. В это время Томас Манн измышляет свое собственное, идеализированное понятие социализма, который имеет мало общего как с популярной доктриной XIX века, так и с ее разработкой в советской практике. В этом выражается его склонность наполнять другим содержанием расхожие политические термины и подменять понятия, что часто вводило в заблуждение и друзей, и врагов.
Древнегерманская мистика была питательной почвой идеологии НСДАП. После прихода Гитлера к власти в 1933 году благожелательность Томаса Манна к СССР вышла на новый уровень. Антикоммунизм был важным пунктом национал-социалистической пропаганды, и в списке врагов Третьего рейха СССР занимал одно из первых мест. В сентябре 1934 года Томас Манн, уже в эмиграции, писал в Москву: «Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить»[440]. В тех условиях первая часть этого предложения звучала очень весомо. Вежливая отповедь, высказанная во второй части, нисколько не смутила советских кураторов. Они усмотрели в словах Томаса Манна положительный сигнал и усилили контакт с ним.
С этого времени Томас Манн сотрудничал с московским журналом «Интернациональная литература». Переписка с редакцией была активной, но публикаций было немного. В них он, как правило, выражал сдержанную симпатию коммунистической власти. Тему массового террора он дипломатично обходил. Модному среди западных писателей веянию он не последовал и, несмотря на приглашения, в Советский Союз не поехал. Но причина этого была не столько идейной, сколько практической: он надеялся получить швейцарское гражданство и опасался, что вояж к Сталину может повредить его натурализации. В публицистических работах, предназначенных для западного читателя, он старался развеять боязнь «красной угрозы», которая, как он считал, беспочвенна и играет на руку Гитлеру. Ту же позицию он представлял и в США, куда переехал с семьей в 1938 году. Политические шаги советского правительства, направленные против Третьего рейха, он неизменно приветствовал.
Все изменилось (хотя и ненадолго) с подписанием советско-германского пакта в августе 1939 года. В первые два года мировой войны симпатия Томаса Манна к СССР опустилась до нуля, но во второй половине 1941 года достигла своей высшей точки. Он восхищался мужеством солдат и командиров Красной армии, полагая, что их вдохновляет вера в революцию и советскую власть. В этот период его восторженные похвалы советскому строю были особенно далеки от реальности.
После 1945 года отношение Томаса Манна к СССР определялось прежде всего внешней и внутренней политикой Соединенных Штатов. Во время холодной войны он занял позицию против жесткого антисоветского курса администрации Трумэна, в котором ему навязчиво слышались отзвуки «фашизма». Мирное будущее он хотел видеть в сближении и взаимном дополнении коммунистического Востока и демократического Запада. Его неприязнь к вашингтонским «ястребам», уверенность в том, что правительство США под лозунгом свободы преследует свои геополитические цели[441], соответствовали настрою леволиберальной интеллигенции. При этом вольно или невольно Томас Манн не замечал принципиальный факт: сталинский Советский Союз был влиятельной мировой державой, опиравшейся на последовательно тоталитарную идеологию и имевшей притязания на власть. Этот факт ярко подтвердили коммунистические перевороты в Восточной Европе, прежде всего в 1948 году в Чехословакии. Но Томас Манн, видевший опасность для мира в политике США, реагировал на эти события отстраненно и безучастно[442]. Коммунизм и национал-социализм, который он неизменно называл фашизмом, он отказывался ставить на одну моральную ступень. Соответственно, он был готов оправдать радикальные акции коммунистов, если они проходили под «антифашистскими» лозунгами.
Время от времени он негромко подавал голос против абстрактных тирании и насилия на Востоке Европы. Но публично не критиковал ни одного конкретного действия Советов, за исключением пакта Молотова-Риббентропа. Несколько раз – с переменным успехом – он вступался за жертв коммунистических репрессий в Восточной Германии.
В политических выступлениях Томас Манн старался соблюдать осторожность. С 1944 года он был гражданином США, жил в этой стране и болезненно опасался вызова в «Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности» (HUAC). Неоднократно и каждый раз в расплывчатых и уклончивых формулировках, он объявлял себя приверженцем западного мира и не-сторонником коммунизма. Его недруги в западноевропейской и американской прессе небезносновательно обвиняли его в скрытых симпатиях к коммунистической диктатуре.
Массовый террор в Советском Союзе не прекратился и после войны. Он перекинулся и на страны Восточной Европы, в том числе ГДР, где местные коммунисты часто превосходили в усердии своих советских учителей. Террор был слишком очевидным, чтобы его можно было отрицать или игнорировать. Созданный фантазией Томаса Манна наивный образ социализма-коммунизма не выдерживал столкновения с действительностью. На помощь ему пришла теория, схожая с «азиатизмом», который Томас Манн списал со счетов около двадцати лет назад. Роман Джозефа Конрада «Глазами Запада», который он перечитывал в 1949 году, вдохновил его на понятие «автократической революции». По его новой теории, целью революции 1917 года была свобода, но в результате ее в России возникло революционное полицейское государство. Причиной этой аномалии были, по мнению писателя, русский характер и русская судьба[443]. О теориях такого рода А. Солженицын заметил: «Пока коммунизм был предметом западного восхищения, – он превозносился как несомненная заря нового века. С тех пор как пришлось его осудить, – его находчиво объяснили извечным русским рабством»[444].
