Затем его фантазия нарисовала впечатляющую идиллию:
Различия в отношении русского социализма и фашизма к гуманности, к идее человека и его будущего неизмеримы. Неделимый мир, конструктивный труд и справедливая оплата; более или менее всеобщее пользование благами земли; больше счастья, меньше предотвратимого и вызванного только человеком страдания в этом мире; интеллектуальное возвышение народа воспитанием, знанием, образованием – все это цели, диаметрально противоположные целям фашистской мизантропии, фашистского нигилизма, фашистской жажды унижения и оглупляющей педагогики. Коммунизм, каким русская революция пытается осуществить его при особых человеческих условиях, несмотря на все кровавые отметины, могущие ввести на этот счет в заблуждение, в глубине – и в явной противоположности фашизму – есть гуманитарное и демократическое движение[230].
Все сказанное развивало тезисы прежних политических выступлений Томаса Манна. И до войны, и во время нее он стремился разрушить страх «буржуазного» общества перед Советским Союзом и его идеологией, полагая, что этим страхом питается фашизм. Новым был контекст холодной войны, ибо теперь отношение писателя к СССР противоречило главной тенденции в политике Соединенных Штатов, гражданином которых он был.
Такая позиция Томаса Манна была подготовлена событиями первого послевоенного года. Судя по его письмам и дневниковым записям, он особенно волновался из-за монополии США на ядерное оружие. Идея ядерной войны против СССР витала в то время в воздухе. В присутствии Томаса Манна ее со всей серьезностью высказывал физик Энрико Ферми. «И это важный исследователь, высокопоставленный ученый, – возмущался писатель в письме к Агнес Майер. – Чего же тогда ожидать от среднего уровня? Хотя, может, средний уровень лучше, чем высокопоставленные ученые»[231].
Другой причиной оппозиционного настроя Томаса Манна была его убежденность, что с подготовкой войны против СССР в Америке растут профашистские симпатии. Еще в 1930-е годы он опасался, что «буржуазный» мир заключит прочный пакт с фашистами (точнее: национал-социалистами) из страха перед большевиками. Теперь, хотя Германия и Италия были побеждены, эти опасения ожили[232].
Политическая конструкция Томаса Манна, его мечта о стабильном примирении социализма и демократии рассеивалась на глазах. Обе системы балансировали на грани войны, и виноват в этом, по мнению писателя, был Запад. В 1934 году Томас Манн написал в частном письме, что он человек равновесия: если челнок грозит опрокинуться направо, то он инстинктивно склоняется в левую сторону[233]. В 1946 году ему, очевидно, казалось, что «челнок» не только опасно наклоняется, но и готов опрокинуться именно в ту сторону, которую он уже с середины двадцатых годов воспринимал как «темную» и «реакционную». Тем более решительной была его солидарность с «устремленной в будущее», «светлой» идеей социализма.
Три записи в дневнике, оставленные Томасом Манном в конце января – начале февраля 1947 года похожи – если их поставить рядом – на политическое резюме. 21 января: «Сталин сказал молодому Рузвельту, что война невозможна из-за воли народов». 25 января: «Из многих новостей явствует, что без союзных штыков в Германии следовало бы опасаться за свою жизнь». 1 февраля: «Комиссия по атомной энергии требует для безопасности страны увеличения производства атомного оружия (только в сто раз “улучшенного”) вместо развития для мирных целей!»[234] В этом «резюме» – и надежды, и опасения Томаса Манна в первые послевоенные годы: Сталин в разговоре с сыном почитаемого писателем покойного президента США уверенно высказался за мир – в Германии поднял голову нацизм – Америка готовит ядерную войну.
Скоро Томас Манн мог снова убедиться в благожелательности Советов. В ноябре 1946 года, почти одновременно с написанием письма студенческому движению, пришли дурные вести. Бранденбургский помещик Ганс фон Роршайдт, человек политически безобидный и дальний родственник жены писателя, был экспроприирован и арестован в советской оккупационной зоне. С момента ареста родственники не знали о его местонахождении. Томас Манн взялся за перо, чтобы попросить Бехера об услуге, «…я хотел бы спросить Вас с коллегиальной доверительностью, – писал он, – не видите ли Вы какой-либо возможности узнать о месте пребывания Роршайдта и не могли бы Вы назвать мне официальное учреждение, к которому мне следовало бы обратиться в его интересах, если только Вы сами не были бы склонны каким-нибудь образом прояснить это дело»[235].
Бехер реагировал без промедления, но послевоенная почта шла долго. Его ответ прибыл в Калифорнию только к Новому году. Он сообщал, что сразу же передал письмо Томаса Манна по адресу, но советовал ему на всякий случай написать лично начальнику советской военной администрации маршалу Соколовскому[236]. В результате петиции на имя маршала, которую Томас Манн составил 3 января 1947 года, Роршайдт был освобожден и поселился в городке Рефельде недалеко от своего бывшего имения. Там он и скончался в 1963 году, никем более не потревоженный.
Этот эпизод показывает, какую важность Советы придавали контактам с Томасом Манном. Аресты с последующей казнью или ссылкой и прочие акты массового террора были в то время нормальным явлением в Советском Союзе. После 1945 года Советы преследовали в своей зоне оккупации не только бывших нацистов. С привычным размахом они боролись и с «классовыми врагами», в чем немецкие коммунисты оказывали им самую активную помощь. Петиция Томаса Манна не затерялась среди множества запросов и прошений, получаемых оккупационными властями. Очевидно, ее рассмотрели в первоочередном порядке и удовлетворили без бюрократической волокиты.
Наблюдение за политически активными иммигрантами является стандартной практикой служб безопасности. Поэтому в надзоре за Томасом Манном со стороны ОСС и ФБР, особенно во время войны, не было ничего необычного. Менее однозначен вопрос о том, как долгосрочно и последовательно за его деятельностью наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Согласно официальному ответу Центрального архива ФСБ Российской Федерации, архив не располагает материалами о Томасе Манне[237]. Причина этого, однако, не в отсутствии наблюдения, а в том, что за него отвечала другая служба.
В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) хранится папка с надписью: «Сектор учета отдела ЦК КПСС. Личное дело № 117. Фамилия, имя, отчество: Манн, Томас. Страна: Германия». Над описью документов этого личного дела помечено: «Совершенно] секретно». Опись охватывает тридцать восемь единиц за период с 1946 по 1954 год. Самым ранним документом является радиообращение Томаса Манна к немецким слушателям от 30 декабря 1945 года. Оно прилагается полностью и на немецком языке.
За ним следуют две подробные биографические справки, датированные 1946 годом. Первая из них завершается выводом: «Известный немецкий писатель. Лауреат Нобелевской премии». Вторая содержит более оценочное резюме: «Колеблющийся буржуазный писатель. Антифашист»[238]. Обе биографические справки составлены в форме нейтрального отчета. Так как они датированы одним и тем же годом, возможно, что они были одновременно заказаны двум различным референтам. Организации, составившие или заказавшие их, не указаны. В личном деле Фейхтвангера, находящемся в том же контейнере, схожий биографический отчет снабжен припиской: «Справка составлена Союзом Советских писателей <…> и была передана по в/ч [высокочастотная правительственная и военная связь. – А. Б.] тов. Орлову А. Л.»[239]. Поэтому не исключено, что две биографии Томаса Манна также происходят из недр этого Союза.
