Генриху Манну, его жене Нелли и племяннику Голо удалось вырваться из воюющей Европы. 13 октября они на греческом корабле прибыли из Лиссабона в Нью-Йорк. Трудовой договор с киноконцерном братьев Уорнер позволил брату Томаса Манна поселиться в Калифорнии и обеспечил ему один год безбедной жизни.
В период эскалации военных действий между Великобританией и Третьим рейхом СССР редко упоминается в дневнике Томаса Манна. В целом его размышления оставались пессимистическими, в речах и докладах он стремился побудить «парализованную» Америку к более активной борьбе против Гитлера. Перевыборы Рузвельта несколько оживили его надежды[160]. Свои обширные контакты писатель использовал для помощи обездоленным немецким беженцам, которые видели в нем своего уполномоченного представителя перед властями США.
Дневниковая запись от 21 декабря 1940 года звучит символическим итогом уходящего года: «Устал и измучен, как слишком часто. Пасмурные мысли о ходе войны, который, вероятно, будет сломлен страхом перед социализмом, также и перед социалистической Англией, вообще перед победой “левых” идей»[161]. От образа «устрем-леннного в будущее», идеализированного социализма он по-прежнему не хотел и не мог отказаться.
Мысли изгнанников были на родине. В Чикаго, в последний день 1940 года Томас Манн записал: «Новогодний ужин у Меди [дочь писателя. – А. Б.], муж которой вернулся. Шампанское. <…> Речь Гитлера, что Германия в будущем году победит». Первое января 1941 года в Грассе было отмечено в дневнике Бунина: «“Встречали” Новый год: по кусочку колбаски, серо-сиреневой, мерзкой, блюдечко слюнявых грибков с луком, по два кусочка жареного, страшно жесткого мяса <…>, две бутылки красного вина и бутылка самого дешевого асти. Слушали московское радио – как всегда хвастовство всяческим счастьем и трудолюбием “Советского Союза” и танцулька без конца»[162].
Почти угасшее благожелательное отношение Томаса Манна к СССР обрело новое качество в конце июня 1941 года. Еще в середине мая он строил догадки о сроках «явно предстоящего полного союза Гитлера со Сталиным». Новость от 21 июня застала его врасплох. «Вечерняя сенсация, – записал он. – Гитлер объявил войну России. Ошеломляющий, с непредсказуемыми последствиями, но в основном, пожалуй, отрадный поворот»[163]. Генрих Манн, посетивший брата на следующий день, был от этого поворота в полном восторге. Мир его представлений, потрясенный предыдущими событиями, вернулся на круги своя. Советский Союз снова стал бастионом антифашистской борьбы и надеждой немецкой эмиграции, «противоестественный» советско-германский пакт разорвался. Оптимизм Томаса Манна был более сдержанным. Он был почти уверен в скором поражении Советского Союза[164].
После двухлетнего перерыва он сделал первый шаг в сторону Москвы и 27 июня телеграфировал по адресу ТАСС: «…немецкий народ должен наконец понять, что никогда не достигнет мира, пока этот давным давно потерявший всякую договороспособность авантюрист остается его вождем и господином. Он враг человечества и больше никто. Это знает каждый, и его попытка разыграть из себя спасителя цивилизации от большевизма постыдно провалилась»[165]. Двусмысленность последнего предложения Томас Манн, очевидно, не заметил. Но адресату в Москве эта формулировка едва ли показалась удачной.
Гитлер – как всегда, с пафосом – обещал уничтожить большевизм, что вызвало немалое волнение среди русской эмиграции. Мнения расходились между двумя крайностями: одна часть эмиграции надеялась, что Гитлер действительно освободит их Отечество от коммунистического режима, другая опасалась, что победа немцев принесет с собой еще худшую оккупацию, чем власть большевиков. Шмелев и Ремизов, с которым Томас Манн познакомился в 1922 году, жили в большой нужде в оккупированном Париже. Алданов в 1940 году эмигрировал в США. Бунин находился во время войны в Грассе на юге Франции. Он метко сформулировал настроение эмиграции в дневниковой записи от 22 июня 1941 года: «Да, теперь действительно так: или пан или пропал»[166].
Быстрое продвижение Вермахта вглубь территории СССР поначалу подтверждало прогноз Томаса Манна. 3 июля 1941 года он писал своей приятельнице Агнес Майер: «Я никогда не сомневался в том, что Россия будет побеждена, если возникнет война между ней и Германией, – что когда-то должно было произойти. Сталин получает то, что заслужил постыдным пактом 39 года <…>»[167] К осени 1941 года германское наступление замедлилось, и тон Томаса Манна изменился. 30 октября он заявил в интервью провинциальной американской газете, что «очень доволен героическим сопротивлением русских против тоталитарных сил тирании и разрушения»[168].
В контексте интервью (если условиться, что журналист корректно передал слова писателя) мысль Томаса Манна ясна: он имеет в виду сопротивление Красной армии германскому Вермахту. Но в широком контексте его высказывание звучит крайне неоднозначно. Так, например, для русских эмигрантов-антикоммунистов словосочетание «тоталитарные силы тирании и разрушения, против которых борются русские» должно было значить не что иное, как советский режим. Подобные неувязки ускользали от внимания Томаса Манна, который любого противника нацистской Германии воспринимал как союзника и протагониста.
Как и прежде, многие критические высказывания Томаса Манна о Германии помимо его воли можно было бы отнести прежде всего к СССР. К примеру, в том же интервью он заявил: «Учения христианства суть фундамент нашей цивилизации <…>, и тоталитарный отказ от христианских принципов с убийственной силой показывает, каким бы стал этот мир, если бы наши животные страсти не были обузданы»[169]. Едва ли он имел в виду атеистическое государство большевиков с его беспощадным террором против церкви и верующих. Из контекста интервью следует, что этим он обличал гитлеровский рейх. Подобных, если не еще более страшных сторон советской действительности он не видел. Или предпочитал не видеть, так как Советский Союз воевал против общего врага. К Сталину, как сказано в том же интервью, писатель, впрочем, не испытывал симпатии.
Осенью 1941 года закончился срок действия трудового договора между Генрихом Манном и киноконцерном братьев Уорнер. Материальное положение Генриха Манна радикально ухудшилось. Через посредство Германо-Американской писательской ассоциации были возобновлены его связи с Советским Союзом. Из Москвы вскоре пришла просьба прислать статью или очерк, на которую Генрих Манн ответил 1 октября 1941 года письмом к Бехеру. Он напомнил своему куратору об издательском договоре и о денежной задолженности со стороны издательства и сообщил, что советское консульство в Нью-Йорке готово посредничать в данном вопросе. Активное сотрудничество Генриха Манна с Советским Союзом было восстановлено.
Томас Манн тоже был озабочен материальным положением брата. Он вспомнил о своем знакомстве с советским послом Уманским и попросил того о финансовой поддержке Генриха Манна. Письмо было датировано 25 октября и застало Уманского за сборами: его полномочия заканчивались 5 ноября, и он должен был вернуться в Москву. Поэтому Томас Манн не получил ответа из посольства СССР, и его первый с середины 1939 года контакт с советским учреждением по воле случая остался безрезультатным.
В письме от 30 декабря 1941 года Томас Манн рекомендовал брату только что вышедшую «исключительно интересную книгу»[170]. Это была «Миссия в Москву» Джозефа Э. Дэвиса, который с 1937 по 1938 год служил послом США в Советском Союзе. Книга представляла собой собрание официальных донесений, аналитических записок и дневниковых записей.
