– Ах, нет, все было прелестно и мне очень понравилось! – сказала Мари, поднимаясь со стула.

Они пошли вдоль душистого журчащего ручья.

– Это Апельсиновый ручей, – объяснил Щелкунчик. – За исключением чудесного запаха, он в остальном уступает Лимонадной реке, которая течет неподалеку и впадает в озеро Миндального молочка.

И Мари действительно услышала плеск и увидела широкую Лимонадную реку, волны которой струились среди изумрудных кустарников, источая прохладу.

Поблизости текла еще одна река, густая и тягучая, как мед, а на берегу удили рыбу маленькие дети и тут же ее ели. Подойдя ближе, Мари заметила, что это были вовсе не рыбки, а орешки.

Невдалеке виднелась деревня, все дома в ней были темно-коричневые, только крыши золотые, а ограды пестрые, будто оклеенные цукатами и миндалем.

– Это Пряничная деревня на Медовой реке, – сказал Щелкунчик. – Жители ее очень красивые, но у них часто болят зубы, от этого у них плохое настроение, и нам лучше туда не ходить.

И Щелкунчик направил ее в другую сторону, к городку с прозрачными домами. На базарной площади веселые человечки разгружали возы с конфетами и шоколадом.

– Мы в Карамельном городе, – сказал Щелкунчик. – Только что пришел обоз из царства Фантов и от Шоколадного короля. Бедняги карамельцы недавно подверглись нападению армии адмирала Мошкары и теперь возводят заградительные валы из шоколада. Но, милая мадмуазель Штальбаум, мы не успеем посетить все города и деревни этой страны, давайте же поспешим в столицу, в столицу!

И Щелкунчик зашагал вперед, Мари не отставала. Вот они очутились в окружении аромата роз, и повсюду заиграли розовые блики. Мари заметила, что розовое свечение исходит от волн озера, по которому плавали белые лебеди с золотыми бантами на шее, они пели лебединые песни, а из воды выпрыгивали в веселом танце бриллиантовые рыбки.

– Ах, – восхищенно воскликнула Мари, – такое озеро мне собирался сделать крестный Дроссельмайер, да вон и я сама играю с лебедями!

Щелкунчик усмехнулся, такой насмешки Мари за ним прежде не замечала, и сказал:

– Такое не под силу даже дяде! Скорее только вам, мадмуазель Штальбаум! Но не будем ломать над этим голову, а лучше переправимся на тот берег, в столицу.

Столица

Щелкунчик ударил в ладоши, и тут Розовое озеро заволновалось, заплескалось, и Мари увидела, как в их сторону скользит по воде сверкающая бриллиантами раковина-карета, влекомая двумя дельфинами с золотой кожей. На берег спрыгнули двенадцать арапчат в набедренных повязках из перьев колибри, подхватили Мари и бережно перенесли ее в карету. Туда же усадили и Щелкунчика и тотчас отчалили от берега.

Ах, как сладко было мчаться по волнам, источающим розовый аромат. Златокожие дельфины поднимали головы и испускали из ноздрей фонтаны лучистых кристаллов, а те, падая сверкающей дугой, издавали серебряный звон:

Кто приехал к нам из леса?

Принцесса!

Комарики, бим-бом,

Золотые рыбки, сим-сим,

Лебеди, биль-биль,

Птички, тир-лиль,

Волны, струитесь,

Пойте, звените,

Люди, глядите,

К нам едет принцесса!

А двенадцать арапчат на запятках кареты-раковины, не замечая пения хрустальных фонтанчиков, шумно хлопали пальмовыми опахалами и отбивали чечетку босыми ногами:

Тра-та-та,

Сюда, сюда!

Трики-трак,

Рыбки, бряк,

Дельфины, шмяк,

Дуй, карета,

То и это,

Плямс!

– Ну и шумные эти арапчата, – забеспокоился Щелкунчик. – Взбаламутят мне озеро!

Но Мари не обращала на них внимания, завороженно глядя в розовую воду, где из каждой волны ей навстречу улыбалось девичье лицо.

– Ах, вы только посмотрите, милый господин Дроссельмайер! – не выдержала она. – Там же принцесса Пирлипат, видите, она улыбается мне!

Но Щелкунчик почти жалобно вздохнул:

– О, любезная мадмуазель Штальбаум, это не Пирлипат, это ваше собственное милое отражение улыбается вам из воды.

Мари в смущении отвела глаза. Но тут двенадцать арапчат подняли ее из кареты-раковины и перенесли на берег. Тут росли чудесные деревья, не хуже, чем в Рождественском лесу. Так же все лучилось и сверкало, и благоуханные плоды причудливой раскраски росли на ветках.

– Это Конфитюровая роща, – сказал Щелкунчик, – а за ней столица.

Ах, что за вид им открылся! Не знаю, с чего и начать, дети, как описать вам все великолепие этого города. Не только стены, башни и дворцы, но даже простые дома нисколько не походили на привычные земные строения. Вместо крыш тут были плетеные короны или венки, вместо оград гирлянды. Когда они входили в городские ворота, построенные будто из пирожных с цукатами, солдаты взяли на караул, а навстречу Щелкунчику бросился какой-то важный господин в парчовом халате со словами:

– Милости просим, бесценный принц, добро пожаловать в Конфетбург!

Мари удивилась, что юного Дроссельмайера назвали принцем. Но тут до нее донеслись шумный говор, топот, ликование и смех, и она спросила у Щелкунчика, что это.

– О, милая мадмуазель Штальбаум, – отвечал Щелкунчик, – ничего особенного, Конфетбург веселый, шумный город, тут всегда так.

Они успели сделать всего несколько шагов и очутились на большой нарядной площади. Все здания вокруг были ажурной сахарной работы, галереи громоздились в несколько ярусов, посередине высился, как обелиск, засахаренный эклер, а вокруг били лимонадные фонтаны. По краю чаши скапливался крем, который можно было отчерпывать ложкой.

Но всего милее были люди – они топились тысячами, смеясь и распевая песни. Кого тут только не было – армяне и греки, евреи и тирольцы, офицеры и солдаты, пастухи, священники и шуты, одним словом, люди как люди, каких и на земле полно.

В одном месте столпились ротозеи – там проносили в паланкине Великого Могола в сопровождении девяноста трех сановников и семисот рабов. Но так получилось, что в другом углу собрались рыбаки на свой праздник – человек пятьсот, а тут как раз турецкий паша решил устроить на площади марш трех тысяч янычар, но поперек их пути уже разворачивалось шествие праздника жертвоприношений с бубнами и пением: «Восславим могучее солнце!»

Вот это получилась давка! Чуть не свалили эклер.

Какой-то рыбак в кутерьме сшиб голову брамину, какой-то шут чуть не переехал Великого Могола. Вопли становились все громче, началась драка, и тут человечек в парчовом халате, который в воротах назвал Щелкунчика принцем, взобрался на эклер, трижды ударил в большой колокол и зычно крикнул:

– Кондитер! Кондитер! Кондитер!

Тотчас шум утих, все успокоились и привели себя в порядок. Запутанные шествия распутались, Великого Могола отряхнули, а брамину водрузили на место сбитую голову – и снова воцарилось прежнее веселье.

– Объясните мне про Кондитера, господин Дроссельмайер! – попросила Мари.

– Ах, милая мадмуазель Штальбаум, – ответил Щелкунчик, – кондитером здесь называют некую неведомую, но страшную силу, имеющую над человеком полную власть. Люди так боятся этой роковой силы, что одним напоминанием о ней можно успокоить любую давку, как это сделал только что господин бургомистр. И тогда каждый думает уже не о земном, не о шишках и синяках, а о своем ничтожестве.

Мари не смогла сдержать удивленного восклицания, когда они остановились перед ярко освещенным замком со множеством башен. Стены были украшены цветами, а купол звездами.

– Вот и Марципановый замок, – сказал Щелкунчик.

Мари стояла как завороженная, но все же от нее не ускользнуло, что у одной башни не хватало крыши, которую как раз собирались восстановить маленькие человечки на строительных лесах из палочек корицы.

Щелкунчик опередил ее вопрос:

– Недавно замок чуть не подвергся опустошению. Великий Лакомка откусил крышу и уже принялся было за башню, но жители города отвели ему в качестве выкупа целый квартал в другом месте, лишь бы он оставил замок в покое.