Граф Непомук, донельзя огорченный и раздосадованный поведением Эрменегильды, больше о ней не заботился; так и случилось, что она много дней провела запершись в своей комнате, в обществе одной лишь камеристки, и никто ей не докучал.
В один прекрасный день, когда Непомук сидел у себя в кабинете, погруженный в глубокие раздумья, весь под впечатлением подвигов того мужа, коему поляки тогда поклонялись, словно языческому кумиру, дверь вдруг отворилась, и в комнату вошла Эрменегильда – в траурном облачении, под глубоко ниспадавшим вдовьим покрывалом. Медленной торжественной поступью приблизилась она к графу, опустилась пред ним на колени и заговорила дрожащим голосом:
– О отец мой! Граф Станислав, мой возлюбленный супруг, ушел в мир иной… Он пал героем в кровавой битве; пред тобою его злополучная, безутешная вдова!
Граф Непомук тем более почел это за новый приступ душевного недуга Эрменегильды, что накануне как раз получено было известие о выздоровлении графа Станислава. Он ласково поднял Эрменегильду с колен, приговаривая:
– Успокойся, милая дочь моя, Станислав в добром здравии, он скоро примчится в твои объятия!
Тут Эрменегильда тяжко вздохнула, будто перед кончиной, и, терзаемая невыносимой мукой, без чувств откинулась на подушки софы рядом с отцом. Но уже через несколько секунд она снова пришла в себя и заговорила с удивительным спокойствием и самообладанием:
– Позволь, дорогой мой отец, рассказать тебе, как все случилось; ты должен знать это – и тогда ты поймешь, что пред тобою в самом деле вдова графа Станислава Р. Узнай же, что неделю назад, с наступлением сумерек, отправилась я в павильон на южной стороне нашего парка. Все мое существо, все мои мысли обращены были к любимому; и, сидя в павильоне, я почувствовала, что глаза мои непроизвольно закрываются и я погружаюсь – нет, не в сон, а в некое странное состояние, которое я не могу назвать иначе, как сон наяву. Но вскоре вокруг меня будто засверкали молнии и загрохотали громы, послышался неистовый шум битвы, совсем рядом раздавались выстрел за выстрелом. Я очнулась от своего забытья, и каково же было мое изумление, когда я обнаружила, что нахожусь в воинской палатке. Предо мной стоял на коленях он сам… мой Станислав! Я заключила его в объятия, прижала к груди. «Благодаренье Господу, – воскликнула я, – ты жив, ты мой!» А он сказал, что я сразу после обручения погрузилась в глубокий обморок, – и я, глупая, только при этих его словах вспомнила, что отец Киприан – а он как раз в эту минуту направлялся к палатке – нас только что обвенчал в часовне, находившейся неподалеку, обвенчал под грохот орудий и грозный гул близкого сражения. Не могу описать того блаженного чувства, с каким я вновь обняла супруга; неведомый дотоле восторг, радость осчастливленной женщины пронизала все мое существо… я будто впала в беспамятство… Но тут вдруг ледяным холодом дохнуло на меня – я открыла глаза – о ужас! Вокруг кипела неистовая сеча – предо мною пылала палатка, из которой меня, вероятно, успели вынести, – Станислав в кольце вражеских всадников – друзья бросаются ему на помощь – но поздно! Один из всадников наносит ему удар со спины и повергает наземь с коня!
Тут Эрменегильда, сокрушенная непереносимым горем, снова потеряла сознание. Непомук поспешил было за подкрепляющими средствами, но они не понадобились: поразительным усилием воли Эрменегильда взяла себя в руки.
– Да исполнится воля Всевышнего! – произнесла она глухим, торжественным голосом. – Не подобает мне причитать и стенать; мой долг – оставаться верной супругой до гроба, и никакие мирские узы не разлучат меня с ним. Скорбеть о нем, молиться за его и наше общее спасение – вот отныне мой удел, и ничто меня от него не отвратит.
Граф Непомук имел все основания полагать, что подспудный гнет безумия, тяготивший душу Эрменегильды, нашел себе выход в том лихорадочном видении, и, поскольку тихая, монашески-умиротворенная скорбь ее о супруге не грозила никакими новыми бурными и опасными вспышками, он вполне примирился с этим новым состоянием, коему, как он был уверен, скорое прибытие графа Станислава положит конец. Если же случалось Непомуку иной раз обмолвиться о фантазиях и видениях, Эрменегильда горько усмехалась, а потом прижимала к губам золотое кольцо, которое носила на пальце, и орошала его горючими слезами. С удивлением заметил Непомук, что кольцо это и впрямь было совсем ему незнакомым: он никогда прежде не видел его у дочери; но так как возможны были тысячи случаев, вследствие коих оно могло оказаться у ней, то ему даже и в голову не пришло провести дальнейшие изыскания.
Важнее было для него пришедшее дурное известие, что граф Станислав попал в плен к врагам. Эрменегильдой же овладел какой-то новый недуг; часто жаловалась она на странное ощущение: его вроде бы и болезнью не назовешь, но оно токами непонятной дрожи пронизывает все ее существо.
Как раз в это время прибыл князь Ц. со своею супругой. Княгиня, когда преждевременно скончалась мать Эрменегильды, заступила в жизни девочки ее место и уже по этой причине была сейчас встречена Эрменегильдой с дочерней радостью и преданностью. Эрменегильда открыла достойной даме свое сердце и с горечью пожаловалась на то, что, хотя она располагает убедительнейшими доказательствами истинности всех обстоятельств, касающихся ее действительного обручения со Станиславом, ее все-таки считают полупомешанной мечтательницей. Княгиня, обо всем предуведомленная и убежденная в душевном расстройстве Эрменегильды, остерегалась, однако, ей противоречить; она ограничилась заверениями, что время все прояснит и что ей следует лишь в благочестивом смирении уповать на волю Божию. Более насторожилась княгиня, когда Эрменегильда заговорила о своем физическом состоянии и стала описывать странные недомогания, все более ее смущавшие. Все обратили внимание, что княгиня начала с самой опасливой заботой следить за Эрменегильдой и что ее озабоченность возрастала тем более, чем заметнее Эрменегильда стала вдруг оправляться от своего недуга. Смертельно бледные щеки и уста вновь порозовели, в глазах исчез пугающий мрачный огонь, взгляд стал спокойным и мягким, прежде исхудалые формы все более округлялись – короче говоря, Эрменегильда снова цвела юностью и красотой. Однако княгиня, казалось, пуще прежнего тревожилась за ее здоровье; стоило только Эрменегильде вздохнуть или просто чуть побледнеть, как княгиня, с мучительной тревогою на лице, тут же приступалась к ней с вопросами: «Что с тобой, дитя мое? Как ты себя чувствуешь? Что ты чувствуешь?»
Однажды граф Непомук, князь и княгиня в очередной раз держали совет, как быть дальше с Эрменегильдой и овладевшей ею навязчивой идеей, что она вдова Станислава.
– Увы, – сказал князь, – опасаюсь, что ее безумие неизлечимо; ведь физически она совершенно здорова и, стало быть, тем успешнее питает расстройство своей души. Да, да, – продолжал он, бросив взгляд на княгиню, которая сидела с застывшей скорбною улыбкой на устах, – она совершенно здорова, хотя ее с чрезмерным тщанием – и явно ей не на пользу – пестуют, балуют и запугивают, как больную.
Княгиня, задетая этими словами, посмотрела графу Непомуку прямо в глаза и резко перебила мужа:
– Вовсе нет! Эрменегильда не больна, но, не считай я решительно невозможным, что она способна была так оступиться, я бы выразила твердое убеждение, что она готовится стать матерью.
С этими словами она встала и удалилась из комнаты. Как громом пораженные, уставились граф Непомук и князь друг на друга. Князь, первым обретя дар речи, заявил, что супруга его подчас тоже бывает подвержена весьма странным наваждениям. Но граф Непомук ответствовал очень серьезно:
– Княгиня права в том, что подобный проступок со стороны Эрменегильды решительно невозможен. Но послушай, что я тебе скажу. Вчера, когда я увидел Эрменегильду – она шла поодаль, – у меня у самого пронеслась в голове сумасбродная мысль: «Гляди-ка, наша молодая вдова в тягости!» А ведь эта мысль могла быть порождена только видом ее фигуры! Теперь, когда ты это услышал, ты едва ли удивишься тому, что слова княгини меня весьма озадачили, встревожили и, чего уж говорить, напугали!
